о чём говорят розы

६ночью ты в оҕъятиях моих ҕʏдᴇшь лᴇжᴀть, ʏсыпᴀя пᴘи свᴇтᴇ жᴇлтых фонᴀᴘᴇй, ᴘᴀссвᴇтом ʏтᴘᴇнним я ҕʏдʏ слᴀдостно мᴇчтᴀть, ᴀ ты чᴘᴇз сон ʏслышишь шʏм дождᴇй३

      Минги приходит тёмным вечером, полностью промокшим и дрожащим от холода. Он обхватывает свои плечи руками и с его красных локон стекает вода, капая на такую же мокрую кожаную куртку, в которой он выглядит безупречно. Его тело пробивает мелкой дрожью, а посиневшие губы подрагивают. Он смотрит в глаза старшего, которые не скрывают какое-то волнение, вперемешку с лёгкой злостью, — пропускает внутрь.       Горячий душ помогает согреться и смыть с себя тяжёлые дни, которые так надоели Сону. Крепкий каркадэ в двух прозрачных кружках на журнальном столике, где раскиданы всякие бумажки и манги, которые так полюбил Ёсан. И Сону уже привычная тёмная комната, где повсюду яркие жёлтые огоньки освещают вместо противно жужжащих ламп. Терпкий вкус на языке по вечерам от красного чая также привычен, — Ёсан каждый раз ставит горячую кружку перед Соном и в тишине они оба попивают любимый напиток.       Ёсан волновался, и это видно по его движениям, — отросшими ноготками постукивает по столу и часто сменяет свою позу, то закидывая левую ногу на правую и наоборот. Он смотрит на Сона пристальным взглядом, всё ещё храня в себе надежды на длинный душевный разговор, хотя сам знает, что в такие моменты из младшего не вытащить ни одного слова.       Капли дождя разбиваются об окна ёсановской квартиры, печально скатываясь раз за разом, — только это совсем другие капельки. Минги ещё не согрет и он ощущает внутри себя чувство вины и полной потерянности, отчего ему хочется уткнуться в чьё-то плечо и почувствовать себя нужным. Согреться не от горячего чая и в душе, а растопить свой поцарапанный лёд внутри своего сердца, — в чьих-то объятиях.       Только Минги не настолько близок с Каном, чтобы обнимать при встрече или называться лучшими друзьями, — каждое прикосновение вызывает разряд тока по всему телу, и причём, у обоих. Он в тяжёлых моментах приходит к Ёсану и тот молча его успокаивает, — той же тишиной, уютной и спокойной, которая по правде согревает часть чего-то ледяного внутри, и Сон даже думает, что старший тому причина.       Немые вечера с Ёсаном, — лучшее, что может ожидать Минги от кого-то родного. Ему кажется, что в старшем он находит часть себя, того самого потерянного Сона, что нуждается в чем-то, что никто им этого не предоставляет. И поэтому им не нужны слова, чтобы что-то понять, — по глубокому взглядом Минги понятно, что он подавлен.       Кан как обычно берёт плед и вторую подушку, собираясь уйти спать на диван, но холодные пальчики на его запястье вызывают не привычный ток, а стадо неугомонных мурашек. Минги тихо просит остаться с ним, не добавляя слова о том, что ему порой страшно находиться в комнате с жёлтыми огоньками. Старший лишь пожимает плечами, удобно улаживаясь на вторую сторону постели, — под одеяло и совсем рядом с Минги. Он чувствует его горячее тело, и ему хочется прижаться к нему, как часто делают это в каких-то сопливых фильмах про любовь.       — Хён, можно я... — не успевая шёпотом договорить, Ёсан выдыхает шумно и кивает. Минги лежит пару вечных секунд и смотрит в глаза старшего, затем неуверенно подвигаясь ближе и заключая того в объятия. Слишком тепло. И Ёсан такой нежный, что Сон думает о том, почему он не делал этого раньше. От него пахнет ментолом и Сон знает, что до этого старший выкурил целую пачку Мальборо, растворяясь в хоть каком-нибудь расслаблении. И несмотря на это от Кана также тянет чем-то сладким, и Минги улавливает нотки молочного шоколада.       Сон утыкается в плечо, — как хотел сделать это с кем-нибудь, — и прижимается сильнее, будто вот-вот Ёсан исчезнет и Минги придётся проснуться из сладостного сна в ужаснейший кошмар, где на него будет давить привычное одиночество.       Жёлтые огоньки всё ещё горят над изголовьем кровати, и младшему кажется это настолько родным, что это помогает ему успокоить свою дрожь в теле от всех мыслей в своей голове. Ёсан уже посапывает, а Минги укутывает его в пышное одеяло, обнимая со спины.       Его голову начинают посещать мысли, когда тёмная пелена с неба сменилась на розовые облака где-то вдали, и Минги смотрит на милого хёна, который в ответ обнимает младшего. Мягкие локоны с чёлки Кана прикрывают его глаза, однако Минги видит подрагивающие и длинные ресницы.       Ёсан прекрасен и это бесспорно. Сам Сон считает хёна невероятно привлекательным, тем самым человеком, который заставляет застыть при виде такого парня с неземной красотой. Ещё у него совсем детская и невинная улыбка, — и Минги уверен, что она самая прекрасная из всех, что он когда-либо видел. Губы хёна тонкие и на вид нежные, что младшему страшно представлять каков у них вкус, хотя он уверен, — на них остался незаметный след ментола и шоколада.       И если сказать, что Минги не мечтал ощутить эти губы на своих, — ложь и только. Пусть даже в тот момент, когда Ёсан бы стоял на балконе холодным утром, а в его тонких пальцах была бы зажата та самая ментоловая сигарета, и пускай бы Сону резал лёгкие этот едкий дым, — он бы чувствовал старшего. Его руки на своей талии и мокрый поцелуй в области ключицы, сладкий звук любви, тепла и заботы, — он бы пошёл на удушение обожаемыми Мальборо, лишь бы чувствовать хоть что-то из этого. Потому что обычных объятий в рассвет слишком мало для того, чтобы чувствовать себя самим собой с ним. Слишком мало для того, чтобы полностью отдаться с доверием в руки крепкие.       И даже представить нельзя, какие чувства испытывает сам старший по отношению к Минги. Тянет ли его таким сильным магнитом, — обнять или поправить взъерошенные волосы с утра? Затянуть в поцелуй жаркий и не отпускать весь день из объятий любовных; говорить ночи напролёт и нашёптывать глупости на ухо перед сном? И Минги жутко боится своих чувств или, скорее всего, реакцию хёна на всю эту странность, которая называется любовью. Он боится быть отвергнутым, чтобы снова уйти от одного единственного человека на этой планете, — да что уж там, — Вселенной, которому когда-то можно было довериться и который знал о твоих молчаливых секретах, — боялся потерять этот взгляд на себе и больше не ощутить эти руки тёплые на своей талии.       А он хочет зажимать Ёсана где-то в кабинке прокуренного туалета и забирать с его пальцев медленную смерть, перетягивая одну сигарету на двоих, — и всё равно, что Минги не курит. Он хочет нависать над ним и кусать желанные губы, держать его руки и сжимать их в своих холодных ладонях, в конце концов, помечать, оставляя свои метки на тонкой шее, что будут цвести несколько дней, в итоге не оставив после себя и следа.       Но, видимо, многое хочет, раз сейчас он до сих пор не понятно где, — это не френдзона и Кан его не динамит, они даже не друзья, чтобы лежать в одной постели и держать друг друга в объятиях. Просто Сон голову теряет, хотя продолжает приходить только тогда, когда нужно ему; все равно между ними нет ничего общего, — кроме крепкого каркадэ и жёлтых огоньков по всей комнате.       И всё-таки рассвет прекрасен, и у нежных облаков, считай, сломался механизм — они плывут в никуда. Где-то вдалеке на том же небе повисла луна, бледная, еле заметная. Лужи дрожат от моросящего дождика, что больше бешено не разбивается об окна, — только на асфальт. Ёсан посапывает в то же плечо, сквозь сон слыша мелкие капли, а Минги, глаза свои закрывая, пальцы впутывает в волосы чужие, — вместо ментоловых сигарет.