Художник и натурщица

Она красивая. В этих лучах утреннего солнца, проникающих сквозь щель между штор, ее спокойное, мирно спящее лицо очень красивое. Он хочет ее нарисовать. В руке уже лежит карандаш, но тут его взгляд цепляется за едва сморщившийся носик и сильнее зажмурившиеся глаза. Вполне достаточно для того, чтобы понять. Понять, что эти глаза откроются, лицу вернутся эмоции, а небольшой носик спрячет мягкость подушки, в которую она уткнется в надежде укрыться от приставучих лучей. Он закрывает шторы. Так, чтобы не один луч света не проник в комнату и не потревожил ее сон. Тихие шаги ведут в сторону кухни, закрыв за собой дверь. В комнате стало тихо, мирно, спокойно. Она открыла глаза. Он никогда не узнает, что она не спала. Он продолжит заваривать чай для себя, не решаясь сделать для нее: каждый раз она пила его по-разному. В спальне еще долго будет стоять тишина: так легче думается. Но подняться надо. Подняться жизненно необходимо, ведь в маленькой, ничем не отапливаемой комнате становится холодно, несмотря на яркое солнце за окном, а живот просит еды. Пальцы цепляются за ткань старой рубашки, которая грубовато, но все же немного согревая, обнимает замерзшее тело. Шторы распахиваются, озаряя комнатушку теплым светом раннего весеннего солнца. За окном на ветке сидят две птицы, но само окно, чтобы насладиться их пением, открывать страшно: холодно. Плавно ступая, она выходит из комнаты на кухню, где уже становится теплее от зажженного в маленьком камине огня. Она молча подходит и наклоняется к камину, руки сами тянутся к огню. Она обязательно оденется теплее и этот холод больше не потревожит, но пока огонь - более легкий и быстрый способ согреться. - Замри. Это приказ? Просьба? Он волнуется? Не хочет, чтобы она обожглась? Он садится сбоку на корточки чуть поодаль от своей модели и начинать рисовать. Рисовать ее. Ее тело. Она прекрасно понимает, что не нужна ему сама, она просто модель и сейчас ему нужно ее тело. Она отворачивает лицо и замирает. В голове проносится: "Глупая, отомри, уйди, оставь его". А она продолжает стоять. Голос разума скоро утихнет так же, как и голос чести. Ей нужны деньги, ей нужна еда. Ему нужен кров и натурщица. У них договор. Просто договор. Холодные губы едва слышно шепчут: - Утихни. Он знает. Он знает, что она говорит это себе. Он знает, что внутри нее идет борьба, которую однажды он хочет запечатлеть на холсте. Но буйство красок, буйство противоречий в ее душу не уместить даже в фантазию художника, а в мире не найдется такого холста и таких красок, чтобы передать все в полном объеме. Он молчит. Молчит, делая вид, что все в порядке, что он ничего не слышал. Она не знает, так ли это на самом деле, но предпочитает доверять его молчанию. Проходит не так уж и много времени, когда сквозь тишину, нарушенную тихим скрежетом карандаша по бумаге, раздается негромкое урчание голодного живота. Она краснеет, понимая, что ее застали врасплох, но больше смущается от того, что скрежет прекратился. Он услышал. Он заметил. - Ты голодная. Не вопрос, утверждение. Она сглотнула, промолчав. Ей не хочется поворачивать обратно лицо и смотреть на него. Ей не хочется отвечать, говорить с ним. Она хочет молча выпрямиться и пойти одеваться, чтобы после незаметно улизнуть из дома и просто подышать свежим воздухом продрогшего города. - Отомри. Он поднимается раньше. Подходит к столу, отрезая кусок хлеба и очищая вареное яйцо. Не самый богатый завтрак. Деньги есть. Остались еще с продажи прошлой картины, просто вчера никто так и не дошел до продуктовых лавок. Он хотел налить ей стакан молока, но передумал, когда мурашки от холода пробежали по его спине. Он вспомнил, что в дом замерз, а на огонь он поставил лишь воду для чая. - Поешь. Я приготовлю чай. Она бросила на него короткий взгляд и села за стол. Взяв в руки кусок хлеба она поняла, насколько сильно в действительности хотела есть. К черту мнимые приличия. От куска хлеба в один укус отделяется половина и жадно прожевывается, но чувство голода, кажется, не прошло даже после того, как тарелка осталась полностью пустой. Возможно, стоит просто подождать. Он не хотел готовить ей чай. Он и завтрак ей готовить не хотел. Да и можно ли это назвать готовкой? Тихий треск догорающих поленьев вывел его из мыслей. Кипяток разлился по чашкам, пройдя через заварочный чайник. Нужно больше дров. Те, что есть, медленно, но верно заканчиваются, а впереди еще целая весна и неизвестно насколько теплое лето. Это ее работа, а значит, ему не о чем беспокоиться. Горячая чашка согревает ладони, а теплый пар от горячей воды - замерзший нос. Чай долго не кончается, но в какой-то момент жидкость перестает растекаться по телу теплом, а вместе с этим и смысл растягивать момент теряется. Она встает и идет умываться. Вода настолько холодная, что по телу пробегает табун мурашек, а волоски на руках встают дыбом. Такое же грубоватое, как и рубашка, полотенце собирает лишнюю влагу с лица и шеи. Она возвращается в комнату. Шорох ткани. Тепло окутывает тело и находиться в доме становится легче, но сейчас нужно уходить. Она берет немного денег, набрасывает на себя еще один кусок ткани, пытаясь утеплиться перед выходом на улицы, и выходит из дома. У нее много дел. Он остается один наедине со своими мыслями. Он хочет и не хочет ее видеть. Она его модель, с ней легче не думать, ведь все мысли можно направить на то, чтобы ее рассмотреть, распознать. Когда она рядом, лишние мысли его не беспокоят, но когда она здесь... Легче выпить бокал вина. Она - бесплатный кров. Она - модель, которой можно заплатить едой, которую сам же с ней разделишь. Это просто. Это удобно. Его не должна мучить совесть, ему должно быть все равно, но он успел допустить одну из самых больших ошибок в своей жизни - он привязался. К ней, к этому холодному дому, к этому беспорядочному вдохновению и легкости быта. Хотя о какой легкости или тяжести идет речь, если его это вообще никак не касается? Еще одна чашка чая согрела продрогшее тело прежде, чем он поднялся из-за стола, так ничего и не съев. Накинув на плечи старый пиджак, он окинул комнату, которая была кухней, столовой и гостиной одновременно, пустым взглядом, пытаясь найти, за что можно было бы зацепиться. В конечном итоге, он просто сел на то же место, на котором так и не закончил рисовать ее тело напротив камина. Карандаш в руке методично двигался по бумаге, дополняя рисунок обстановкой вокруг. Карандаш улетел в другой угол комнаты, а он облокотился на стену, думая о том, что деньги имеют свойство заканчиваться и, если так пойдет и дальше, то он станет бесполезен. На удивление тяжелая дверь в эти холодные комнаты навсегда закроется для него. Оставался вопрос, на который он сам не мог дать ответа: это хорошо или плохо?