Сад

Локи, наверное, даже не догадывался о том, что издалека и со спины его можно было бы принять за весьма изящную девушку. Слишком узкие плечи, слишком тонкая талия, слишком длинные чёрные пряди, которые, как Тор выяснил во время их последнего сравнительно мирного диалога, тот не стриг с детства. И слишком, слишком острый язык. И, наверное, не догадывался также и о том, как жадно, до дрожи он привлекал к себе пусть и неродного, но брата, когда, невзначай, склонив украшенную тёмными локонами тонкую изящную шею, почти-случайно касался длинными белоснежными пальцами бедра, когда нагибался за рухнувшей с неприятном грохотом книгой, обнажая тонкую полоску нежной бархатной кожи, когда рвано и несмело, будто не специально, дотрагивался до Тора, тотчас же отдёргивая кисть, будто обжёгшись. Тор поморщился и отпил ещё немного из тяжёлого кубка, чувствуя, как напиток, обжигая изнутри, приятно растекается жидкой огненной дорожкой. Локи, за прошедшие полчаса, едва ли заметно поменял позу, всё так же неестественно ровно усевшись на маленькую низкую лавку в тени ветвистого раскидистого дуба - единственного, как помнил Тор, дерева, носящего Земное имя, и время от времени перелистывая страницы тяжёлого фолианта, одного из тех томов, завёрнутых в бархат и позолоту, к которым Одинсон боялся даже прикасаться, опасаясь внезапного чудесного озарения. Сам Тор удобно устроился в объятьях толстых крепких ростков, усилиями придворного садовника умело сплетённых в широкое кресло-гамак, легко выдерживающее двух-трёх взрослых людей, и неспешно потягивал густой сладкий мёдовый напиток, опустив отяжелевшие веки и лениво наблюдая за братом. Ему нравилось так проводить время с ним, в приятном и пустом молчании, зная о присутствии другого, но не желая заговорить, невольно доверяя самые страшные тайны. Солнце ровно и приятно окутывало уставшее в нескончаемых, пусть и с горячо любимыми друзьями, тренировочных боях, тело, и Тор уже готов был провалиться в полную неразличимых силуэтов сладкую дремоту, как вдруг, казавшийся отсюда невообразимо далёким, Локи наконец встал с немудрёного пристанища и, спустя несколько секунд, уже нависал над сразу же помрачневшим Тором: - Не советую тебе отдаваться власти Морфея прямо сейчас, брат. Если ты помнишь, отец устроил очередное празднество в честь одержанной, во время недавних военных действий, сокрушительной победы, и просил нас обоих быть там. И не думаю, что он обрадуется твоему отсутствию, - он изогнул тонкие губы в изящной полуулыбке. - Так что подъём, братец. Не время отдыхать, время - действовать. Тор лишь прорычал что-то вряд ли очень радостное и нехотя поднялся с качнувшихся стеблей, чуть не пролив на салатово-яркую траву остатки питья. Локи, чинно прислонив раскрытую книгу страницами к груди, терпеливо ждал, пока брат выскажет всё, что думает об идее Одина устроить веселье именно сегодня, лишь поблёскивая порой прозрачно-голубыми глазами и кривя губы в незаметной усмешке.

***

Тор пьянел быстро, когда хотел опьянеть, когда хотел, чтобы мозг туманила плотная винная дымка, хотел расслабиться, отпустить себя прямо в руки удивительно красивых придворных дам, мечтающих коснуться изящной ладонью крепкой мужской груди, чтобы лишние мысли покинули голову, оставив звенящую пьяную пустоту... Но сегодня он едва коснулся чудесной настойки, скользнул равнодушным взглядом по высоким тёмным бутылкам, едва улыбнулся симпатичной девчушке с длинными, забранными в причудливую косу волосами, повертел тонкой серебряной вилкой, отчаянно пытаясь не зевать от нестерпимой скуки. Взгляд то и дело падал на Локи, на то, как вежливо-холодно он отвечал на комплименты молоденьких девиц, окруживших его плотным хороводом, и серебро само собой сгибалось в сильных пальцах. Локи тоже окутала пыльной накидкой Скука, и с каждым разом даже ему, Богу Обмана, приходилось всё сложнее найти слова в ответ на незатейливые комплименты и удерживать на губах хоть бы и отстранённую улыбку. Он вряд ли выпил больше двух кубков ароматной кроваво-красной жидкости и, оставаясь почти что трезвым, отчаянно хотел сбежать обратно в спрятанный за витыми воротами сад, остаться наедине с книгой. С книгой и Тором, удивительно молчаливым там, в их личном уголке. И, видимо, выпитого было достаточно, чтобы обычно бледные впалые щёки и скулы загорелись пьяным румянцем, чтобы в груди сжимались не доверяемые даже самому близкому чувства, чтобы обычно сдержанный взгляд, против воли владельца, всё чаще падал на вымученно улыбающегося кому-то брата. Локи хотелось, хотелось тяжёлые ладони в волосах, сбившееся горячее дыхание, мокрые, обжигающие нежную кожу поцелуи, дымку страсти, мешающую дышать. Хотелось Тора. Сейчас. На почти что трезвую голову. Тор вздрогнул и выдохнул слишком резко, когда на плечо легко и требовательно опустилась тонкая кисть. Локи прошептал что-то еле различимое, настойчиво потянув его к выходу, не замечая удивлённых взглядов, невидимой стеной возникших между ними и долгожданной вечерней свежестью, бурей ароматов, ударяющих в голову не хуже отцовского вина. Тор вскочил с надоевшей скамьи, чуть не задев чужой, доверху наполненный кубок и, кинув на Одина извиняющийся взгляд, исчез, вслед за братом, за тяжёлой дверью. Они остались одни в широком длинном коридоре, и Тор молча шёл, почти бежал за Локи, торопящимся быстрее покинуть душные покои. Они прошли мимо стражи, чуть сбавив шаг, а после, минуя холодные взгляды охранников, снова перешли на лёгкую рысь, дрожа от распирающего изнутри нетерпения. Локи знал, что получит желаемое, видел в глазах Тора пожары страсти каждый день, каждую минуту, пока они были вместе, когда Локи невзначай касался его, улыбаясь уголками льдистых глаз. Они наконец вырвались в сад, вдохнув с наслаждением запах распустившихся маминых трав, и Локи замер на месте, повернувшись к брату лицом, пылающим и молящим, протянул тонкую руку и коснулся спрятанной под по-царски тонкой рубашкой груди. Тор полыхнул, рвано выдохнув и вглядевшись в Локи, пытаясь прочесть его мысли, его желания, обычно надёжно спрятанные под холодной бронёй, но не сейчас, не в момент безудержного огня. Они молчали почти минуту, тяжёло дыша и касаясь пальцами пальцев. Тор, едва сдерживая себя, наблюдал, как его широкая ладонь почти полностью прячет хрупкую кисть брата, пока тишину не разбил на тысячу крошечных осколков громкий крик ночной птицы. У них сорвало крышу у обоих, они в секунду забыли о горящих окнах, о громких пьяных голосах наверху, оставшись вдвоём, утопая в объятьях друг друга посреди чудесного сада. Локи пылал, до крови кусая губы, свои и чужие, полураздетым падая на влажную траву, позволяя гладить себя, целовать себя везде, беспорядочно шаря руками по крепкому телу Тора, разрывая тонкую ткань, наслаждаясь чужим возбуждением. Боли не было - он умел контролировать своё тело, - только чуть неприятная тугость, когда Тор погрузил палец в манящую пустоту, замерев секунд на десять, давая привыкнуть, и затем резко двинув дальше, задев что-то непристойно чувствительное, заставляя застонать и выгнуться, истерично требуя больше, больше. Тор закусил губу от наслаждения - тесно, узко, жарко, невыносимо хорошо, - хотелось двигаться, без остановки, но побледневшее лицо брата останавливало, и приходилось ждать, в нетерпении сжимая белоснежные икры до тёмных синяков. "Моё" - успел подумать Тор прежде, чем Локи с силой подался вперёд, давая немое разрешение. Они рвано дышали в унисон, пока Локи не застонал внезапно громко, выгнувшись и, сжав его плечи, испачкал их тела в липкой, молочно-белой жидкости. Тору хватило двух толчков, чтобы мир дрогнул и поплыл, сжимаясь до размера их маленькой Вселенной.

***

Локи ждал, что Тор скажет что-нибудь, хоть как-нибудь даст понять, что всё это - не алкоголь, не ошибка, что ничего не будет по-прежнему, что теперь они не будут сидеть, будто чужие, по две стороны необъятной беседки, но тот молчал, ровно дыша и довольно улыбаясь, скрывая под улыбкой страх повернуться и увидеть искривлённое гримасой злости лицо, услышать, что это - глупое заблуждение, что лучше им не видеться больше с глазу на глазах. Они лежали так ещё долго, Локи - в ожидании чего-то, что сам не мог описать, а Тор - в страхе ожидая гнева, пока грубые пальцы случайно не нашли в густой траве длинную изящную кисть, сжав, будто надеясь на прощение.