Bright are the stars that shine

i know this love of mine will never die... and i love him —Джон, чёрт тебя дери, сделай это уже!— простонал МакКартни, морщась от удара об стенку какого-то складского помещения. Леннон просто бесцеремонно впечатал его в стену, чертыхаясь где-то за его спиной, совершенно не заботясь о том, что Полу может быть больно. Честно говоря, самого Пола это тоже мало интересовало. Гораздо больше его интересовал твердый член Джона, который явственно упирался в его зад сквозь слои одежды. Леннон возился с дверью, одновременно пытаясь скинуть с себя шуршащий пиджак, а Пол чувствовал, как его собственное тело перестает ему подчиняться. Подчиняться разуму, истерически бьющему тревогу, кричащему о том, что тут их точно могут увидеть. Ноги тряслись, как у последнего ревматического больного, и он едва смог устоять, когда Джон навалился на него своим весом, толкаясь пахом в его бедро. —Бля-ять,— простонал Пол, одновременно пытаясь не свалиться на коробки с аппаратурой и выгнуться так, чтобы горячим рукам Джона было проще проползти под тесные брюки, очерчивая грубоватыми подушечками пальцев все, что так отчаянно нуждалось в его прикосновениях. Он в нем чертовски нуждался. Так. блять. чертовски. нуждался. Нуждался в нем каждый рабочий полдень в студии, в окружении микрофонов и проводов, каждую ночь, когда Джон сжимал его ладонь во сне, даже не зная, насколько много этот бессознательный жест значил для МакКартни. Он хватал его за руку посреди коридора или выманивал из комнатушки звукозаписи, он распалял его и не оставлял ни единой возможности трезво оценить ситуацию — только отчаянно мычать, сдерживая предательски блаженные стоны, поглотившие между ними все пространство, и материться. Обычно Пол не матерился, конечно же, и уж тем более не занимался сексом с парнями, как это подобает мальчику, вышедшему из бедноватого, но от того не менее приличного, общества. Значит, этот случай был уже вдвойне нетипичным для МакКартни, хотя, признаться, потихоньку становился обыденностью. Просто в какой-то момент они с Джоном из лучших друзей, связанных общим горем, общей целью и музыкой, стали любовниками. Стали спать друг с другом, без лишних фраз и объяснений, без пламенных речей и тихих признаний в любви, без всего того, что обычно бывает у влюбленных, продолжая притворяться, что между ними ничего нет, и спокойно играть на публику кристально чистую дружескую идиллию. Все, казалось бы, осталось на своих местах: никуда не исчезли остроты Джона, вечные колкости в его сторону и унизительно-откровенный гомерический смех. Все ещё были полные сочувствия и теплоты взгляды прищуренных глаз, брошенные украдкой, утренний кофе и одна кровать на двоих. Джон по-прежнему ассоциировался с жарким ливерпульским полуднем, мазками жёлтой краски и мокрыми кисточками, разбросанными по всей комнате, высокой травой и низким небом. Все действительно осталось по-прежнему, только в тоне Леннона появилось что-то вызывающее, в глазах — совершенно нечитаемое, а в отношениях — секс: умопомрачительный и крышесносный, выбивающий из тела все силы, все эмоции и чувства, оставляя доводящее до нервной дрожи, почти животное желание. Желание, чтобы он вытянул наружу всю его душу, в тревожном смятении гулявшую по телу, чтобы не осталось больше ни одного глупого вопроса, ни одной романтической мечты, только тонкие сети лазерных вспышек перед взором и тело, распадающиеся на части, словно башня из деревянных кубиков, с восторгом деспотичного властелина сокрушаемая руками ребенка. Разрушить гораздо легче, чем построить, и Пол убеждался в этом с каждым днём, со страхом ощущая, как его тщательно выстроенная башенка, хранимая и оберегаемая, шатается. Потому что жить мешала тревожная, зудящая непонятность, пронизанная мелкими недомолвками, которая заставляла раскачиваться почти психосоматически, раздумывая, что стало с твоей жизнью. Где в ней обещанная любовь? И возможна ли она, если любишь и не можешь даже об этом сказать? Не знаешь, любят ли тебя в ответ? Тем временем Джон уже успел стянуть с них обоих штаны и самозабвенно покусывал мочку уха Пола, приставив к его анусу свой член. Одной рукой он стискивал бок МакКартни, а другой водил по его пенису, надавливая сильнее у основания, оглаживая головку пальцем, размазывая по нему смазку. Превращая прелюдию в умелую манипуляцию, в смесь выстраданного наслаждения и стыдливого подчинения. Подчинения пальцами и телу, которые входило в него, разбивало непрочные тонкие стены приличий и предрассудков, заполняя его чем-то доныне неизвестным, чем-то непроизносимыми и едва ли постижимым человеком, о чем Пол задумывался задолго после. В душе, вновь отделяя свое тело от чужого, огораживаясь переменчивостью водяной пленки, в баре, затуманивая разум спиртным, где угодно и когда угодно — он думал. О том, что с ними обоими не так, и как это исправить. Джон толкнулся в него почти нежно, обнимая его своими руками, и Пол сдавленно простонал, упираясь локтями в стену, откидываясь куда-то назад, бесцельно; безропотно покоряясь неизвестному, безоговорочно отдаваясь во власть Джона, насаживаясь на член, поскуливая от непередаваемого, невыносимого желания. И Джон, пыхтя и постанывая, резко вбиваясь в его тело и выдыхая так же резко, пока его лёгкие распирала насыщенная наэлектризованность, покалывающая все внутри, дарил ему то неизведанное и жаждемое. Он понимал без слов и откликался на беззвучные просьбы, ритмично толкаясь внутрь, куда-то в сокровенно горячее, тугое и влажное, как в любимую ловушку — ты понимаешь, что попался, но соблазн слишком велик и подавляет любые здравые мысли. Он слышал свое хрипловатое дыхание, стоны МакКартни, извивающегося под ним, и постепенно сходил с ума, замедляя темп, наблюдая с едва ли не садистским удовлетворением, как Пол хнычет, захлебываясь пыльным воздухом, и подаётся назад, туда, где Джон с выражением потерянности человека, уронившего что-то, наклоняется к нему, сжав в руке чужой член, доводит до разрядки за пару толчков, и, казалось, их болезненные вскрики слышит все здание. Это была пытка — чувственная, ошеломительно прекрасная, прельщающая запретностью, и Пол тут же сползает на грязный пол, пытаясь умерить сердцебиение, когда она заканчивается. Это одновременно облегчение и горькое разочарование. Все закончилось, и теперь будет, как в предыдущий раз. Джон отдышится, застегнет брюки, поправит прическу, кинет что-нибудь короткое и бессмысленное, совершенно пустое, или предложит пойти в бар. От этой мысли, настигающей так же быстро и неожиданно, как оргазм, только приносящей боль и растерянность, стало омерзительно пусто внутри, как будто по всем твоим гребаным чувствам прошли пылесосом, а ещё — досадно и страшно. Пол даже не успел прийти в себя, как Джон уже отряхнулся и выдавил суховатое «одевайся» и «пойдем-ка выпьем», услужливо протянув руку, и Полу уже никуда не хочется идти. Хочется свернуться в калачик на холодном полу и вслушиваться в отдаленные звуки, стать их частью. Быть невидимкой, просто исчезнуть. Потому что так жить своем не хотелось. А чего хотелось, он и сам не знал. Потому что с Джоном хотелось всего: выступать и писать песни, лежать в кровати, лениво переговариваясь о чем-то пустячном, посвящать друг друга в проблемы и страхи, не с глупым сарказмом, а с искренним участием. Гулять по парку, теряясь в бесконечных тропинках, вылавливая чужой силуэт, расчерченный цветущими ветвями слив и вишен, сидеть на газоне вдвоем, созерцая рассвет отражением в перламутровых каплях росы. Хотелось любить, а не сливаться в недолговечное соединение, обусловленное лишь химическим плотским желанием, хотелось разобраться в себе, понять, что мешает поступить правильно, и как вообще — правильно. Хотелось исцелить его душу, победить его гордость и найти укромный уголок согласия в беспокойном мире. Хотелось сделать первый шаг, начать череду событий удивительных и чудесных, выстроить вместе все из ничего. Хотелось слишком много, непозволительно много, а возможности были так же опасно скрыты от глаз, как прибрежные скалы скрыты в тумане от морских пушественников. Ты не видишь их, пока они не приблизятся к тебе на расстояние невозвратное, превратив жизнь в необратимый отсчёт до крушения. Пол будто вел этот корабль к суше, надеясь на лучшее, и с тихим вздохом поднялся на ноги, следуя за Джоном вниз по пожарной лестнице, гадая, будет ли этот день ещё одной калькой несчастного сценария всего их совместного. Джон знал, что нет. Он вообще чувствовал, как что-то сидело внутри ещё с самой ночи, соскребая последние скорлупки краски показного счастья со стен души, обнажая все мысли, передуманные тайком по сотне раз, и все равно не поддающиеся ни описаниям, ни объяснениям. Потому что с Полом хотелось быть: сидеть по вечерам не в кабаках, а дома на кухне, держаться за руки — безо всяких подтекстов — просто переплетать пальцы, шутить, молчать, раз за разом проходить знакомые аллеи, бежать подушечками пальцев по кирпичным стенам, вставать на носочки, пытаясь дотянуться руками до звёзд, утопая в искрящемся небе. Ему хотелось забрать Пола, оторвать его от остального мира, присвоить себе и бережно хранить. Целовать и гладить, как беспомощного котенка, который никогда не сможет сказать слова против. Но Пол не был котёнком или куклой, как полагали многие, он не был марионеткой. Он был живым человеком, и Джон совершенно не понимал, как себя вести. Он умел подчинять, унижать и доминировать, мог наказать или помиловать, он мог разрушить Полу его чертову жизнь, но хотел диаметрально противоположного. Он хотел научиться любить: ценить, уважать и поддерживать. Выслушивать критику без закатывания глаз, решать проблемы со спокойствием и размеренностью уверенных друг в друге, но никогда не умел. Он не мог просто отдаться ему — но видел, что Пол мог. Тот доверял почти слепо, хватаясь за человека обеими руками, пытаясь верить в то, что тот его не отпустит, и готов был идти на любые компромиссы для достижения счастья. Джон часто размышлял об этом, хотя никогда бы в этом не признался, и сейчас, перепрыгивая через ступеньки, он предугадывал что-то, чего не мог ещё знать. Чего-то, что произойдет этой ночью. В замызганном подвальчике было шумно и многолюдно, сказывался наступающий пятничный вечер. Со всех сторон несло перегаром и сигаретным дымом, и у Пола сразу же закружилась голова. Это место было чужим, совершенно — даже отдаленно не похожим на Каверн или Кайзеркеллер. Таким же чужим сейчас казался Джон, который успел убежать от МакКартни куда-то в конец зала. Он уже осушил один бокал и в голос расхохотался над чьей-то похабной шуткой. А потом быстро куда-то смылся, оставив Пола в тупом одиночестве с грустным барменом, который неохотно налил ему виски, видимо, сомневаясь, что ему вообще было больше восемнадцати. А ему было, правда, ненамного. И, к тому же, он был участником молодой и перспективной группы, о существовании которой в этом захудалом месте никто и не знал. Спроси хоть одного из этих танцующих в безбашенном забытье людей — вряд ли хоть один скажет правильно, где находится Ливерпуль. А если спросить, знают ли они, что в студии Abbey Road, что как раз через дорогу, группа The Beatles сейчас записывает уже второй свой альбом, то и вовсе пошлют куда подальше, приправив всякими нелестными словами. Лондон — это город нравов. Так решил Пол, понаблюдав за его сумбурной противоречивой жизнью. Эпштейн говорит, он их примет. Он вообще прочит им мировую славу. Но Полу было вообще наплевать на славу, если слава отберёт у него Джона. Просто наплевать. И Пол опрокинул стакан. Джон появился только спустя час, как-то расплывчато объяснив свое отсутствие, и сразу же увел его из клуба. То ли МакКартни выглядел настолько нехорошо, то ли Джону самому надоело в той второсортной сточной канаве, но они вновь оказались на улице, и вновь слегка пошатываясь. Джон спрятал руки в карманы, принимая вид учтивой отчуждённости, начиная медленно рассказывать историю про очередную алкогольную стычку золотой клубной молодежи, а Пол рассеянно слушал, блуждая глазами по улице. Ещё один круг замкнулся, и они оба не знали, ради чего. Из мерзкой духоты бара они плавно переместились на крышу одного здания, гонимые свежим ветром и неясным душевным стремлением. Два потерянных печальных человека, ставшие друг для друга всем. *** —Как думаешь, они знают? — спросил Джон, подставляя пылающие щеки под потоки прохладного ветра. —Не знают,— уверенно ответил Пол, поднося к губам сигарету, огненной точкой сияющую во мгле. Отблески ранней луны, молочным пятнышком светлеющей на небе, играли на его волосах. Леннон сидел рядом и, не оборачиваясь, глядел в разметавшуюся над головой высь, ожидая появления тускловатых звёзд, как проявки особенно ценного фотоснимка. Он почти не дышал, примыкая к миру растворявшихся звуков шумных улиц и оркестровому стрекотанью сверчков. Они совершенно не попадали в нужные ноты. Он повернул голову, и прозрачный луч, упав на его лицо, сделал его немного восковым, уронив бархатную тень на его кожу. Немного ненастоящим, слегка состарившимся и потерянным. Как будто жизнь ненадолго покинула свой приют в виде жалкого тела и вознеслась куда-то в небеса. Пол не мог оторвать от него взгляд. Джон неопределенно качнул головой, приподнимая бровь. —Брайан знает. Пол нахмурился. —И что тут такого? Он нас не выдаст. —Ну-у, не знаю,— протянул Джон, подтягивая к груди колени и устраивая на них голову. Его каштановые волосы лежали в очаровательном беспорядке, и Полу внезапно захотелось потрогать их. Провести рукой по прядкам, таким мягким на ощупь, поцеловать макушку. Он никогда не позволял себе таких нежностей, только втайне касался губами лба Джона, когда тот засыпал, задыхаясь от любви к нему. И сейчас Пол силой отвёл взгляд от трепыхающихся на ветру локонов, сделав ещё одну затяжку. — Он мог бы захотеть присоединиться к нам, — Леннон поймал укоризненный взгляд МакКартни, улыбаясь с явным ехидством, но, при этом, в глубине его глаз Пол разглядел почти пугающую серьезность, жизненно важный вопрос, который вот-вот должен быть задан. Который так и просится сорваться с губ неосторожными словами, но проглатывается, загоняясь в глубину естества страхом ответа. Страхом того, что слова, произнесенные самым дорогим человеком, окажутся совсем другими. Не теми, выстраданными, которых просит изболевшая душа. Пол нервно засмеялся, стискивая скуренную сигарету в дрожащих пальцах до острой боли ожогов, и покачал головой, посмотрев под ноги. Там лежала брусчатка, метрах в десяти-двенадцати. Одновременно далёкая и близкая. Ему вдруг стало до тошноты страшно за то, что все закончится. Что все прервется так же быстро, как по чьей-то воле обрываются сотни человеческих жизней. Страшно за будущее, такое неопределенное, не поддающееся предсказаниям. За мучительные интервью, за выматывающие гастроли, за записи в студии и череду бесконечных тесных комнатушек мотелей. За группу, за дружбу. За них всех. За них с Джоном. Иногда Полу казалось, что волноваться не за что и нечего страшиться. Когда все казалось так хорошо и безоблачно, как огромное летнее небо. Голубое до мурашек, белеющее пастельными облачками с неровными краями. Распушившимися, как испуганные кошки. Такими их рисовал Джон. Как переливающиеся пестрые закаты, сиреневые, розовые и бирюзовые, создающие ощущение неповторимости. Подобное вызвал у него Леннон одним лишь своим касанием, взглядом, присутствием. Неповторимости. Наполненности. Принадлежности. И хотелось вдыхать, пока не откажут лёгкие, пока не растворишься в переливчато-жемчужном воздухе и запахе Джона, пока не станешь им. Хотелось лежать с ним, далеко поверх непрерывной ежедневной спешки, сочиняя глупые рифмы, смотря свысока на копошащийся народец. Просто закрыть глаза и открыть их в новом месте — где горят невиданные рассветы, а в небе висит другая луна. Упиваться собственным всепоглощающим счастьем, делить его с единственно важным человеком, передавая ему в руки хрупкое сердце, улыбаться, пока не заболит лицо. Просто оказаться далеко отсюда. А потом он опускал глаза чуть пониже — и летел с облаков своих мечтаний вниз. Переводил взгляд беспечной юности, затуманенный романтическим розовым стёклышком, философскими размышлениями, мировыми идеями — и встречался лицом к лицу с холодным камнем жестокой жизни. С адом, разверзшимся на дне пучины, где правители восседали на трёх китах деньги секс слава И похотливо-прожорливым взглядом затягивали в свою грязную игру. А они вчетвером висели, болтая ногами, на тоненьких ниточках. На спасительных тросиках чего-то необозримого и неизвестного. Неосознанно взрощенного кем-то в их беззаботных душах. Не понимая, что уберегло их от падения в эту вонючую коммерческую помойку. Пол боялся. Правда боялся, что его продадут, без спросу, без ведома, этим похабным ворюгам, этим коварным манипуляторам. Что кто-то перережет его ниточку, отравив его жизнь навсегда, оторвав от всего, что держало его. Но больше всего он боялся, что это будет Джон. Тот человек, который наполнил его жизнь теплом, когда он замерзал от безысходности и отчаянного одиночества. Который подарил ему себя, одному ему открыв свою чувственную душу. Но Пол был уверен в нем, даже когда к ним пришла известность. Когда за ними бегали визжащие фанатки и на улице невозможно было скрыться от чужих глаз. Когда их пластинки просили в каждом музыкальном магазине Британии, даже если туда не поставляли новинок последние двадцать лет. Когда их пение перекрикивали целые залы, после концертов ещё долго звенело в ушах и не успевало даже проходить, как перед глазами снова была толпа. Джон разминал ему плечи после тяжёлых выступлений, целовал в шею и прижимался к нему во сне. Потому что только наедине с Полом он мог позволить себе снять с лица глуповатую маску лицемерной насмешливости, только с ним он мог быть самим собой. Настоящим. Заботливым, внимательным и понимающим. Как будто прошедшие мгновения концерта унесли с собой все его издёвки напоказ, все душевные терзания и обманутые ожидания. Пытаясь сохранить эти ценные, недолговечные моменты гармонии, Пол вовлекал Джона в медленный поцелуй, заваривал ему чай, и они засыпали вдвоем, едва раздевшись, под шуршание пластинки с убаюкиващей классической мелодией. Когда Пол был пьян, он боялся гораздо больше, и уже ни в чем не был уверен. Как будто его пошатнувшиеся нервы не сдерживали больше поток пугающих вопросов, засорявших его мозг. И он смотрел каким-то расфокусированным взором на брусчатку, пока по ней топали каблуки одинокого клерка, поздно возвращающегося домой, вдруг понадеявшись получить ответы этой ночью. Пол моргнул, очнувшись от внезапной вспышки угнетающих мыслей, вмиг забыв, о чем думал секунду назад. Он не знал, сколько времени прошло, но решил не оставлять громкое заявление Леннона без ответа. —Знаешь, Джон,— Макка зевнул, и, почувствовав себя неловко, прикрыл рот рукой,— твои шутки иногда достигают высшей степени идиотизма. — Джон рассмеялся, поблескивая карими глазами в сгущающейся темноте. —А мне казалось, тебе нравится мой юмор,— с наигранной обидой пробурчал он, поджав губы. — Ты смеялся над моими анекдотами! —Это была случайность,— пробормотал Пол, чувствуя, как кровь приливает к щекам. —Эх, Макка,— вздохнул Леннон, поднимая руки и медленно откидываясь на спину. Он улёгся на плоской и шероховатой кирпичной крыше, устремив абсолютно нечитаемый взгляд куда-то за пределы Вселенной. — Вся наша жизнь — одна гребаная случайность. — он замолк. У Пола, кажется, перевернулось сердце, и он покачнулся, стараясь ни в коем случае не смотреть вниз. Джон продолжил, гораздо тише. — Почему она умерла? Почему все обернулось так, что на том переходе этот полицейский урод сбил именно ее, а не какую-нибудь Изабеллу Макинтош? Почему, почему, почему? — он хрипло дышал, пытаясь сдержать бегущие по щекам слезы, и Пол отвёл безрассудно блуждающий взгляд от любовника, пытаясь утихомирить поднявшуюся в душе бурю. Каждое его горе было горем МакКартни, и Пол почувствовал, как собственные слезы жгут глаза. Он смотрел в небо, ощущая, как начинает кружиться хмельная голова, как звёзды плывут перед его взором, складываясь в изображение лица его мамы. Милой Мэри, всегда нежной и доброй, с усталыми глазами, но с извечной стоически-оптимистической улыбкой. Она была его первым учителем, его первой любовью, его первой музой. Стал бы он тем, кем являлся сейчас, будь она рядом? Он не знал. Он не знал ничего в этом мире. Он не мог ничего предотвратить, не мог дать ответ. Но единственную в мире вещь он знал досконально, так точно, так хорошо, что иногда было страшно. Он знал, что было внутри у Джона Леннона. У него в душе была дядина мастерская, запах опилок, краски и машинного масла. Сухие ромашки, зажатые в руке, джинсовые комбинезоны в пятнах белил, стены в отрезных лоскутах солнца и потрёпанная книжка "Алисы в стране чудес" в засаленных отпечатках пальцев ночью под одеялом. Черные кожанки, мотоциклы, серые водолазки, стальной привкус крови, мозоли на пальцах от гитарных струн, сигареты и ненавистные очки. Теддибоевская челка, влюбленные карие глаза цвета некрепкого чая дома у тёти Мими, чуть насмешливые и невероятно добрые. Только к нему. Джон Леннон прятал от всех свое разбитое сердце, свою ласковую натуру и чувственную душу. Он скрывал свои способности, вместо комплиментов хамил, но никогда не обижал людей зазря. Потеря матери сломила его. И, может быть, он бы не смог вернуться к жизни, если бы не Пол. Он точно знал, что любил его. Он любил его самоуверенность и дерзкие замашки, любил его нежный шепот и мягкие прикосновения, от которых плавилась кожа. Он любил его рисунки, его песни, его стихотворения. Он любил его смех и его слезы. Полюбил бы ли он его, не пришлось бы им пройти через трудности вместе? Пол откинулся на спину слишком резко, ошарашенный блестящим салютом из звездно-ураганных вихрей перед глазами, когда стукнулся затылком о крышу. Он на ощупь нашел руку Джона и сжал в своей, стараясь собрать мысли, рвущиеся из головы, как собаки с цепей, в кучу, выстроить в линию и начать. Вдох - выдох —Мне кажется,— сказал Пол, слыша, как Джон, заинтересовавшись, поворачивает к нему голову, не поворачивая свою в ответ, — тем, кем мы на самом деле являемся, нас делает наша история. Все, что было с нами — плохое, хорошее — абсолютно все это важно. Любая утрата или встреча влияет на нашу судьбу и создаёт наше будущее. Понимаешь?— Пол осмелился повернуться к Джону, раскачивая бешено колотящееся сердце. Он увидел — в его глазах колыхалось пронзительно темное, но будто подсвеченное изнутри, живое скорбящее море. Пол продолжил. —Поэтому мы никогда не сможем узнать, какими мы были бы, соверши иной поступок. Каждый наш выбор ведёт к определенным последствиям, иногда вполне предсказуемым, иногда совершенно спонтанным. Подумай, был бы ли ты сейчас здесь, со мной, не будь всего этого? Был бы ли ты знаменит, был бы ли ты собой? — вдохновенно спрашивал Пол. Джон засмеялся с плохо скрываемой горечью. —Может, я бы покорял американские стадионы. —А может, прозябал бы в ливерпульских пабах, стараясь насобирать себе на обед,— парировал МакКартни. — Просто, я думаю, что прошлое закаляет нас. Мы не узнаем, что мы живы, пока судьба не приложит нас о землю, пока не сделает нам больно. И мы находим себе счастье, чтобы было легче стоять против целого мира. —Что-то ты расфилософствовался, сынок,— заметил Леннон, пожимая влажную руку Пола в своей, пробуждая в душе что-то необузданно нежное, что-то неестественно прекрасное, чего был бы достоин этот сильный человек, который нес ему пьяный бред под тысячами звёзд, сжимая его руку. Ведь как ещё назвать эти пугающе настоящие слова, пронзающие душу, давно научившуюся отталкивать любые проявления сострадания, любую справедливость и любовь. Который будто в небесных скриптах подсмотрел все правды жизни и так безвозмездно поделился ими с ним. А пьяный бред был всего лишь нелепой отговоркой мозга, привыкшего, что в жизни не бывает поблажек, не бывает доброжелательности и щедрости, а все хорошее исчезает так же быстро, как появляется. Но Пол МакКартни эту жизнь перевернул и разукрасил своими милыми фантазиями, своими талантливыми строчками, своей ответственностью и честностью. Он, со своими сладкими улыбками, сыпал лестными словами, как конфетами, и умел наладить отношения с любым человеком. В каждое дело, даже самое незначительное, вкладывал силы и душу. Повзрослел в четырнадцать, похоронив мать, и за заводным смехом прятал бессонные ночи и слезы в подушку. Он как будто знал что-то, доступное мало кому в этой жизни. И пьяным бредом на крыше поздним августовским вечером, сцепив их руки, он выбалтывал ему ценнейшую истину. Пол почти разочарованно прикрыл глаза. Он надеялся проникнуть Джону в душу, выпытать слова, которые невольными птицами бились о его черепушку. Найти все ответы и выдохнуть облегчённо, чтобы жить без этой мучительной суховатой недосказанности, повисшей между ними набухшей грозовой тучей, что никак не может разразиться дождем. О, как он жаждал дождя! Он готов был на все, хоть с бубном плясать, чтобы выжать из этой тучи первые капли, не задумываясь о последствиях. О последствиях вообще лучше не думать, когда на кону твое чёртово сердце. Собранное по кусочкам и склеенное, оно было готово развалиться вновь каждую секунду. И только от Джона зависело, станет ли оно крепче или разобьётся в пыль. Макка уже не ожидал ничего услышать, когда туча заворочалась густым смешением молекул, и раздался гром. —Мне кажется, — вымолвил Леннон, нарушая тишину, и Пол с долгожданным волнением почувствовал первые прикосновения хрустальных капель, лёгких и прозрачных, казалось бы, таких неприметных и мимолетных, но быстро сливающихся в один мощный поток. Он дернулся, переворачиваясь на бок, заглядывая Джону в глаза. Там была огромная, нежная бездна. Бездна любовной печали, смирения, горечи, злобы. Нежная бездна, розовато-лиловая, небесно-алмазная, и сверкающий ливень. — Мне кажется, моя история — это ты. Ты — все что мне важно в этой жизни. Ты моя любовь. Правда. Ты помог мне преодолеть смерть Джулии, ты заменил ее, чёрт, нет,— Джон лихорадочно водил глазами по небу, моля у него поддержки. Чтобы выразить все, что он чувствовал, просто не было слов. — Прости... Ты был самим собой. Самим собой на своем месте. Ты был таким смешным малявкой с лохматыми волосами и гитарой, которая была толще твоей щуплой задницы. Ты был любимчиком всех учителей, но выше и лучше всех, кого я знал. Ты отдал мне капельку своего совершенства. Даже научил меня гитарным аккордам, помнишь? Ты как будто ангел-хранитель, спустившийся с небес. Слышишь, Поли? Твое место там, я тебя не заслуживаю,— шептал Джон, стискивая его ладошку в своей. —Ты почему-то выбрал меня, чтобы наставлять на жизненный путь. Почему, Поли, почему, а? — Джон то ли смеялся, то ли плакал. Не помня себя, Пол обнял его одной рукой, утыкаясь носом в его шею, и прошептал три слова: потому что люблю И поцеловал со всей нежностью, которая была в его замирающем сердце, забывая о страхах и беспричинной тревоге, о всех вопросах, витающих между ними. Они испарились, оставив после себя привкус мятной свежести, покалывающее веяние грозового воздуха и радость облегчения. Разрешенности всех проблем. Джон притянул его ближе, шепча что-то бессвязное, пытаясь выразить хоть малую часть своей любви, которая расцветала в сердце красной розой, прикосновениями шелковистых лепестков облегчая жгучую боль от уколов шипов. Израненное, кровоточащее, оно льнуло ближе к этой животворящей энергии, к этому сосредоточению любви, к ее эпицентру, воплощению в неровном, бешеном ритме до боли родного сердца. До исступления, до практически необъяснимой паники и пальцев, судорожно сжатых на плече Пола. До головокружительного тепла, разливающегося внутри чем-то августовски-медовым, расползающегося бесконечной Вселенной в блестящих темных омутах глаз напротив. Бояться больше было нечего, ведь они были вместе навсегда.