Дом на отшибе

Юнги отряхивает снег с куртки и сбрасывает дорожную сумку. Наконец-то он дома. Через час в небольшом домике на отшибе цивилизации пылает огонь в камине, а Юнги раскладывает на столе свой незамысловатый ужин. Его камера – его друг – почти зарядилась, так что он отодвигает несъеденный сэндвич подальше и настраивает изображение. Первое фото в новом доме запечатлевает небольшое окно в деревянной раме и темные лапы елей, в просветах между которыми — небо Леви*. Юнги искренне считает, что это лучшая его работа. Прошло больше пяти лет, как он покинул Корею и уехал колесить по миру с одной лишь камерой в руках и сумкой на плече. Фотография была его первой любовью, а общество людей первой ненавистью. Тогда он был еще юным и наивно полагал, что первое исправит второе, но карта памяти его фотоаппарата пестрит городами и странами, а в больших наушниках всегда звучит музыка. Каждое место он теперь связывает не с языком, на котором там говорят, а с песней, которая играла в тот момент. Юнги устало пролистывает альбом из Милана, тушит сигарету и выключает камеру. В Финляндии численность населения пять с половиной миллионов человек, а плотность всего шестнадцать на квадратный километр. В Финляндии густые хвойные леса и тишина зимней ночи. Финляндия не похожа на Корею. По крайней мере тот ее маленький кусочек, где расположился Юнги. В домике с двумя комнатами он чувствует больше пространства, чем с вершины башни Намсан. Юнги не мизантроп, он просто не любит людей. В альбоме из Милана фотографии на главной городской площади, и Юнги передергивает от воспоминания о голосах в автобусе, на котором он добирался туда. Рядом пухлощекая женщина кричит что-то в трубку смартфона, позади на сидении мать сюсюкается с сыном, а лоб Юнги покрывается испариной. Шум. Тысячи разных звуков наполняют плотный июньский воздух, вызывая тошноту. Юнги передергивает даже сейчас. Идея купить домик на краю света пришла к нему внезапно и засела надолго. Потом была отринута почти сразу, как почти безумная, детская и невыполнимая. Юнги закуривает новую сигарету и смотрит на яркие отсветы пламени из камина. Мечты имеют свойство сбываться, порой не спрашивая доказательства логики. Время течет медленно, как нуга, возможно, он покинул город три дня назад, возможно, уже месяц. Юнги не знает и, честно говоря, не хочет знать. В его домике на отшибе нет мобильного телефона, только стационарный, да и он никогда не звонит. Юнги нравится думать, что уже не найдется человека, который мог бы набрать его номер. К вечеру ветер привычно усиливается, обдувая стены-крыши треугольного строения. Эту форму дома выбрал он сам, не желая больше жить в каменной урбанисткой коробке. Сегодняшняя ночь обещает быть особенно снежной, он рад, что вчера закупился продуктами в небольшом магазинчике на горнолыжном курорте. Тот располагался милях в двух от его жилища, но Юнги нравилось думать, что за еловым покровом скрывались вековые леса, а не уютные домишки для праздных туристов и нити канатной дороги в воздухе. Его мысли прервал стук полена, случайно выпавшего из камина. Юнги устало вздохнул и поднялся, чтобы подобрать его, но никакого полена на полу не было, а стук возобновился вновь. Он так привык к тишине и одиночеству, что мысль о том, что стучат в деревянную дверь, пришла только после нескольких секунд промедления. Соблазн притвориться, что никого нет дома слишком велик, Юнги медлит возле двери, подняв руку к замку, но не поворачивая его. Какой безумец согласился бы выйти на улицу в такую метель? А если такой и нашелся, какое ему, Юнги, до этого дело? Еще один удар по двери выводит его из раздумий и вызывает внезапный приступ раздражения. Кто бы ни стоял за этой дверью, Юнги разберется с нежданным и нежеланным гостем. Нежеланный гость весь темный и почти сливается с черным небом и плотной завесой деревьев сзади. Он небольшого роста и похож на медвежонка. Неуклюжего такого. Косолапого. — Я-я…Простите за беспокойство…Я турист…тут был курорт…а потом, я вроде бы потерялся…и вот. Юнги думает, что гость говорит по-английски не очень и все еще похож на медвежонка. Замерзшего. — Входи. Гость не заходит — вваливается в его дом, почти путаясь в нагромождении рюкзаков, ног и куртки, крупные хлопья снега падают на вымытый до блеска деревянный пол. Юнги крепко сжимает челюсть и идет ставить чайник. — Ого, это ваш собственный дом? Такой красивый! Я тоже всегда мечтал иметь свой дом. Только почему именно здесь? От города далеко, да и связь почти не ловит. Вот если бы у меня были деньги, я бы купил дом прямо на пляже, где каждый день море и солнце…А еще моя мама… Юнги уже не слушает, что бормочет полуночный путник, только следит, как под грудой свитеров и футболок постепенно появляется худощавый невысокий парень. Ему лет не больше двадцати, совсем детеныш еще, и глаза узкие, как щелочки, особенно когда тот смеется, что делает он постоянно. Да и акцент знакомый. — Ты кореец? Парень прерывает рассказ о собаке, которая осталась жить у его сестры, и удивленно смотрит на Юнги, понимая, что вопрос звучал не на английском. — Да, а вы? Юнги приходит к выводу, что его гость, кажется, не особо умный, и больше не смущает его сложными вопросами. Вместо этого он раскладывает на столе сэндвичи с сыром, которыми питался все время проживания здесь, и разливает закипевший чай в кружки. — Ого! Это что, фотоаппарат? Вы тоже турист? Но решили наконец остановиться жить здесь? Меня, кстати, Чимин зовут. А вас? Не говорите, я угадаю. Хотя нет, не угадаю. Ну скажите! У Юнги доски под ногами пляшут и стены расплываются, он не знает, то ли это от количества вопросов, свалившихся на него, то ли от личности самого гостя. Одно он знает точно — завтра этого Чимина быть здесь не должно, пусть уходит туда, откуда пришел, а пришел он, судя по всему, из курортного городка. — Как ты нашел мой дом? И оставь мою камеру в покое! Чимин, вертящий фотоаппарат в руках, давится недоеденным сэндвичем, прокашливается несколько раз, попутно возвращая вещь на место. Потом он опускает ноги с кресла и сдвигает колени, становясь похожим на девушку из хорошей семьи. Юнги прячет смешок в кружке с чаем. — Меня зовут Пак Чимин, я из Сеула, путешествую автостопом, нигде почти не задерживаюсь. Вчера остановился на курорте здесь неподалеку, но вечером ушел гулять и не смог найти дорогу назад. Да еще снег начал валить, как за Полярным кругом. — Мы за Полярным кругом. Юнги мимоходом пододвигает Чимину корзинку с имбирным печеньем. Печенья Юнги, если честно, жалко, но парень напротив него выглядит таким замерзшим и смущенным, что он не может противостоять себе. Чимин начинает вызывать в нем слабый интерес, который Мин списывает на долгое одиночество. — А потом я увидел медведя! Самого настоящего. Он надвигался прямо на меня, а в его глазах был настоящий голод! И я бросился бежать. У Чимина кожа в отсветах камина бронзовая, по ней то и дело пробегают светлые всполохи. Глаза совсем черные, подвижные, живые, и сам он полностью больше похож на медведя, чем то существо, которое он так живо описывает. Юнги берет уже забытый Чимином фотоаппарат и делает первый снимок. Просматривает. На маленьком экране невысокий парень удивленно смотрит в объектив, а вокруг его рта остались крошки печенья. — Мини-гом. — Что? Теперь очередь Чимина растеряться от слов собеседника. Этот светловолосый ворчливый мужчина так же непонятен открытой натуре парня, как и сам он — Юнги. — Маленький медвежонок*. Мини созвучно английскому «маленький», а это часть твоего собственного имени. Чимин-и. Мини-гом. Забавно. Юнги и сам не понимает, что именно его так сейчас забавляет, но всматривается в снимок со всей внимательностью, подмечая лишь ему видимые детали. А парень-то красивый. Юнги всегда в фотографии интересовала архитектура. Гармония каменных элементов, вязь барельефов, яркие сюжеты витражей. Но сейчас в подвижном лице парня он нашел то, чего никогда не находил в молчаливой красоте зданий — биение настоящей жизни. Юнги одновременно взволнован и напуган своим открытием, и не уверен, что ему нравится испытывать эти чувства. — Доедай и ложись спать. Завтра тебе предстоит пробираться через снег назад. Юнги не слушает громкие протесты парня и гасит настольную масляную лампу. Но на утро дверь полностью завалена снегом, а метель продолжает наметать все новые слои. Окна на сводчатой крыше больше не открывают вид на ели, и, кажется, будто маленький домик проглотил огромный снежный монстр. — Хен же разрешит мне остаться еще ненадолго? Юнги смотрит в умоляющие глаза парня и даже не замечает неожиданное «хен», настолько они кажутся ему красивыми. Разумеется, только для фото. — Разрешу. Но с одним условием. Чимин живет у Юнги уже семь дней, а в пластмассовой папке для документов лежат семь фотографий. Юнги пытается быть незаметным, хоть и оставил у себя парня с условием, что тот поможет ему с работой. Он использует маленький полароид, вместо массивной камеры и убеждает себя, что учится экспериментировать с инструментом, а потом аккуратно подписывает получившиеся снимки карандашом. «Этот медведь разбил рамку с фотографией Рима. Одна из лучших моих работ. Он долго плакал.» «Чимин готовит рагу из кролика. Кролика у нас нет, но он что-то готовит. Порезал палец, и мне пришлось заклеивать его пластырем. Он ревет как девчонка.» «Чимин на дереве. Мы пошли за хворостом для камина, и ему показалось, что за ним снова шел медведь. Чудак. Забрался на ель и не хотел оттуда слезать, пока я не пригрозил оставить его ночевать там. Этот идиот заставляет волноваться о себе, совсем не заботится о других.» «Медвежонок собирает паззлы. Мы нашли их на чердаки моего дома, Чимин-и был рад, как ребенок, и уговаривал меня собирать с ним. Его улыбка заставляется меня выглядеть глупо. Сейчас он снова улыбается, пытаясь своими маленькими медвежьими пальцами слепить два паззла в один. Глупый, они не подходят.» «Чимин уснул в моей постели. Нагло завернулся в мой клетчатый плед, я его вообще-то люблю. И плед тоже. Постоянно думаю о том, что Чимин скоро уйдет. Метель ослабевает с каждым днем, а я мечтаю, чтобы зима задержалась чуть-чуть подольше. Пока подписываю это фото, Чимин ворочается, и что-то бормочет во сне. Сдерживаюсь, чтобы не подойти к нему. Чимин скоро уйдет.» «Чимин сидит на подоконнике. Снег опустился ниже уровня окон, и теперь на них появились узоры. Чимин задумчив. Прижимает руку к холодному стеклу, узоры нагреваются и стекают. Кричу, чтобы убрал руку с холода. Не слушается. В шестой день нашего знакомства Чим особенно задумчив. Кажется, я не хочу, чтобы он уходил.» «Моя рука накрывает руку Чимина. Сегодня я сказал, что не хочу отпускать его, а он ответил, что не уйдет. Мы счастливы.» Юнги убирает карандаш в стол и кладет последнее фото в папку. Это действие напоминает точку в конце последней главы. Если бы Юнги был писателем, то непременно добавил бы «The End» в финале, но Юнги всего лишь фотограф, поэтому он закрывает папку и тоже кладет ее в стол. Напротив Чимин смотрит в его глаза и улыбается. На следующее утро Чимина нет. Яркое солнце сжигает снег, а рюкзак, куртка и, кажется, сердце Юнги, исчезли. Мин не бросается на улицу, не ломает мебель, не кричит. Он чувствует себя заводной игрушкой, у которой вынули батарейки, ни двинуться, ни издать звука. Но когда вечером северный ветер вырывает ель с корнем, Юнги сходит с ума. Начинается новый буран. Он бросается к телефону, находит потрепанный телефонный справочник и звонит на горнолыжный курорт. За день Чимин бы успел добраться туда, много раз бы успел, метель началась только вечером. На той стороне линии тихо, не слышно даже коротких гудков. Чимин маленький и неуклюжий. Он не ориентируется в пространстве и легко заблудился бы даже в доме Юнги, не будь его самого рядом. Чимин боится медведей, и, хотя никого из них в этой части страны нет, Юнги боится так, словно сам стал немного Чимином. Мин пытается успокоиться, наливает чай и садится. Зачем-то находит папку с фото и открывает ее. Закрывает. Хочет посмотреть снимки, но отбрасывает их прочь, и те каскадом опадают на пол. Юнги хватает куртку и выбегает за дверь. Снежная пустыня погребает всякие следы, засасывает целые деревушки в пучину снега. Юнги срывает голос, его крики летят против ветра и рассеиваются в бешеном вихре. — Чимин! Чимин-и! Природа Севера сурова, люди этих мест верят в жестоких богов, которые карают за любой проступок и любую слабость. Юнги слаб. — Чимин! Вернись! Снег залепляет глаза и сковывает движения. Всю жизнь Юнги был слеп и беспомощен, бежал скорее от кого-то, чем за кем-то, словно сильный ветер подгонял его в спину, а снег заслонял видимость. — Чимин… Ты должен вернуться. — Юнги. Мин поднимается на колени из сугроба и с усилием отрывает голову от земли. — Юнги! Выходи, не бойся, здесь нет медведей. Женщина стоит совсем рядом и протягивает такую же, как у него, тонкую руку с бледной кожей. — Мама? — Юнги, медведи не причинят тебе вреда. Ты и сам медведь. Ты такой же как все, хватит бежать. — Мама, я…дома? — Ты дома, Юнги. Ты наконец-то дома. — Господин инспектор, здесь провод обрезан. Молодой полицейский указывает на гладко отсеченную поверхность провода, тот был срезан явно давно, концы потемнели и обветрились. — Что это у вас, инспектор? Старший служитель полиции оторвался от белых прямоугольников, на каждом из которых было начеркано несколько предложений. — Говоришь, погибший тоже был корейцем, как и ты? Тогда переведи. Молодой офицер взял протянутые прямоугольники, оказавшиеся свежими фотографиями, и быстро пробежал взглядом по строчкам. Его глаза расширились. — Господин инспектор, а кем был погибший? — Ты что, дело не читал? Труп принадлежит некоему Мин Юнги, гражданину Южной Кореи и свободному фотографу. Из того, что нам прислали из Тэгу, известно, что страдал от кататонической шизофрении. После смерти матери случился первый приступ, всегда избегал людей. Только вот что он забыл здесь? Полицейский со снимками в руках заторможено кивнул, и разложил их на столе. Ничего примечательного те не представляли: разбитая рамка с фото, нарезанные овощи на доске, ветка ели метров трех от земли, пазлы, смятый клетчатый плед на кровати, пустой подоконник и тонкая кисть с изящными пальцами. — Такое впечатление, что он кого-то держит. — Чимина. Кажется, тот был славным парнем.