Помоги мне...

Слеза, которую увидел Чимин, оказалась не началом оттепели, а последней искрой перед полным погружением во тьму. На следующее утро Дженни не просто лежала неподвижно. Она сидела на кровати, поджав колени к груди, и непрерывно, с монотонным, почти механическим упорством, раскачивалась вперед-назад. Ее взгляд был устремлен в пустоту, зрачки расширены и не фокусировались ни на чем. Она не реагировала на свое имя, на прикосновения, на яркий свет фонарика. Кататония. Самая тяжелая и пугающая форма ухода от реальности, полный отказ от контакта с внешним миром. Врачи боролись с этим состоянием медикаментозно, увеличивая дозы нейролептиков, но ее сознание, похоже, ушло слишком далеко, в такие глубины, куда не могли проникнуть никакие препараты. Она была как замок с заколоченными ставнями, и ключ был выброшен. А потом тени вернулись. Но на этот раз это была не просто слуховая галлюцинация. Это была тихая, неумолимая агрессия, направленная внутрь, против самой себя. Когда медсестра попыталась ее покормить, Дженни внезапно вырвалась из ее хватки и с размаху ударилась головой о бетонную стену. Глухой, кошмарный стук эхом разнесся по палате. Ее еле удержали, на лбу уже проступала синеватая шишка. Потом она пыталась перегрызть себе вены на запястье зубами, оставив на коже глубокие, кровоточащие следы. Она царапала себя ногтями до крови, словно пытаясь вырваться из собственной кожи. Ее пришлось перевести в полностью безопасную палату, где не было ничего, кроме мягкого мата на полу и таких же мягких стен. Ее одели в смирительную рубашку на время процедур. Дженни не сопротивлялась. Она позволяла делать с собой все что угодно, ее глаза оставались пустыми и отсутствующими. Чимин был в отчаянии. Он отменил всех остальных пациентов, проводя дни и ночи у ее палаты, наблюдая за ней через стеклянное окошко в двери. Доктор Пак видел, как ее разум методично разрушает сам себя, и не мог ничего поделать. Его знаменитая проницательность, его умение «видеть на шаг вперед» оказались бесполезны. Он проигрывал болезни, и ставкой в этой игре была жизнь Дженни. Именно в этот момент Чимин получил официальное предложение от отца – возглавить новую, прекрасно оснащенную клинику в Цюрихе. Контракт, деньги, светлое будущее, бегство. Все, что нужно для того, чтобы спастись самому от этого кошмара, от этого чувства собственного бессилия. Он держал в руках толстую папку с условиями –синий конверт с золотым тиснением, пахнущий деньгами и успехом – и смотрел на Дженни через стекло. Она сидела на полу, обхватив голову руками, и беззвучно шептала что-то, обращаясь к своим демонам. Ее губы двигались, формируя слова, которые могла слышать только она. И Чимин понял. Он не может уехать. Не может ее бросить. Потому что это было бы не профессиональным решением, а личным предательством. Не только ее, но и самого себя. Доктор Пак отправил в больницу вежливый, но твердый отказ. Вернувшись к ней, он отбросил все протоколы, всю осторожность. Он приказал снять смирительную рубашку. Чимин вошел в палату, сел на пол рядом с ней, не пытаясь ее трогать или говорить. Он просто был там. Просидел так несколько часов в полной тишине, дыша с ней в одном ритме, пытаясь до нее достучаться силой своего молчаливого присутствия. И под конец, его собственный рассудок, измученный бессилием, подсказал ему единственно возможный, отчаянный шаг. — Дженни, — его голос прозвучал хрипло от усталости, прерывая долгое молчание. — Я не уезжаю. Я остаюсь здесь. С тобой. Но я не могу помочь тебе один. Мне нужна твоя помощь. Помоги мне... помочь тебе. Она замерла. Ее раскачивание прекратилось. Казалось, она прислушивается. Впервые за долгие дни Дженниуслышала его не как врача, а как человека. Такого же потерянного и напуганного, как она сама. Очень медленно, почти незаметно, ее рука дрогнула. Палец пошевелился. Она не посмотрела на него, но ее плечи расслабились на градус. Это было ничто. И это было все. Чимин не стал давить. Он просто сидел с ней, разделяя ее молчание, ее боль. Он нашел ее руку – холодную, безжизненную – и просто прикрыл ее своей ладонью, не сжимая, не гладя, просто... удерживая. Дженни не отдернула руку. Они просидели так еще час. Потом мужчина тихо вышел, оставив дверь приоткрытой. На следующее утро медсестра, заходя в палату, застыла на пороге в изумлении. Дженни все так же сидела на полу, но она... рисовала. Старым, спрятанным где-то черным карандашом на обороте какой-то медицинской формы девушка выводила на бумаге причудливые, пугающие узоры. Это не было возвращением к жизни. Это было что-то другое. Что-то зловещее. Дженни рисовала не цветы и не портреты. Она рисовала лабиринты. Бесконечные, запутанные коридоры, уходящие в темноту. И в конце каждого коридора была дверь. Приоткрытая. И из-за нее на нее смотрела пара знакомых глаз. Девушка не ела, не давала делать себе уколы. Она не говорила, но иногда ее губы шептали одно и то же имя, снова и снова, как заклинание: «Джису... Джису... Джису...» Казалось, Дженни готовилась к чему-то. Собирала волю. Концентрировала остатки своих сил для одного, последнего рывка. Рывка в бездну. Доктор Пак видел это. Он чувствовал это каждой клеткой своего профессионального инстинкта. Мужчина удвоил наблюдение, приказал дежурить у ее палаты круглосуточно. Но он понимал — если она действительно решит уйти, никакие смотрители, никакие стены ее не удержат. Ее тело было в палате. Но ее разум уже давно был в другом месте. В темных коридорах ее кошмаров, за той самой дверью. И Дженни была готова наконец ее открыть.