Помоги мне...

Тишина, наступившая после откровенного разговора с Чимином, была особой. Не гнетущей и не пугающей, а… принятой. Как будто после долгой, изматывающей бури наступил ясный, холодный, безвоздушный штиль. Дженни лежала на мате, глядя в потолок, и в ее голове наконец-то было тихо. Голоса, мучившие ее годами, отступили, выполнив свою работу. Их место заняла кристально чистая, неумолимая ясность. Она проделала долгий путь. От испуганного ребенка, слышащего шепот в темноте, до женщины, запертой в четырех стенах больницы, влюбленной в своего врача. И именно эта ясность позволила ей наконец увидеть правду, которую она так старательно от себя скрывала. Ее любовь к Чимину была такой же невозможной, как и ее болезнь. Она была частью ее проклятия, еще одним симптомом, еще одной тенью, искажающей реальность. Он был якорем, светом, единственным человеком, который боролся за нее. Но Доктор Пак боролся с ветряными мельницами. Шизофрения не уходила, она лишь затихала на время, чтобы вернуться с новой силой. Эпилепсия, панические атаки, кататония – это было лишь начало. Девушка будет становиться обузой, тянуть его на дно вместе с собой. Его карьера, его жизнь, его свет – все будет поглощено ее тьмой. А его жалость, его профессиональный долг и та человеческая слабость, что заставила его признаться в своей привязанности… Разве это была та любовь, о которой Дженни иногда позволяла себе мечтать? Нет. Это была ловушка. Для них обоих. Мысль о том, чтобы снова оказаться в той бездне отчаяния, в той клетке собственного разума, была невыносима. Девушка сражалась много лет. Она устала. Она заслуживала покоя. Решение пришло не как порыв отчаяния, а как холодный, безоговорочный приговор. Оно было таким же окончательным и неоспоримым, как диагноз в ее медицинской карте. Это был единственный логичный выход. Единственный способ остановить боль. Для всех. Когда вечерняя медсестра зашла, чтобы сделать укол успокоительного, Дженни сидела, прислонившись к стене. Она была спокойна, почти умиротворена. — Я хочу писать, — сказала она тихо, но четко. Ее голос звучал непривычно твердо. Прошлой ночью она не нашла у себя под матом ранее припрятавший карандаш и чистые листы. Медсестра удивилась, но, видя ее адекватное состояние, кивнула. «Хорошо, Дженни. Я принесу тебе бумагу и ручку». Принеся ее блокнот и гелевую ручку, медсестра пожелала ей спокойной ночи и вышла, оставив дверь приоткрытой. Девушка осталась одна. Она провела ладонью по гладкой поверхности желтого блокнота, затем открыла его на пустой странице. Дженни писала медленно, тщательно подбирая слова. Это не был поток сознания больного человека. Это было прощальное письмо. Письмо любви и благодарности. Она писала ему о том, как он изменил ее жизнь, как его вера в нее давала ей силы бороться все эти годы. Девушка писала о своей любви – чистой, настоящей, но такой несвоевременной и такой неправильной. Она просила у него прощения за все неудобства, за всю боль, что она ему невольно причинила. Дженни писала, что больше не может быть бременем для него. Что она наконец-то нашла в себе силы освободить его. И себя. Девушка благодарила его за все. За каждый день, что он боролся за нее. За каждое слово поддержки. За каждое спасение. «Вы дали мне больше, чем я могла когда-либо мечтать. Теперь настала моя очередь быть сильной для вас. Я выбираю свободу. Прощайте, мой доктор. Моя любовь. Прощайте». Она перечитала написанное, сложила лист аккуратно вчетверо и положила его на тумбочку, чтобы он был первым, что Чимин увидит. Затем девушка легла на мат, укрылась одеялом и закрыла глаза. На ее лице застыло выражение не скорби, а невероятного облегчения. Впервые за долгие-долгие годы Дженни была абсолютно спокойна. Она не боялась завтрашнего дня. Она не боялась теней. Она просто ждала. И в этой тишине не было места ничему, кроме мира. Ее рука разжалась, и из пальцев выкатился маленький пластиковый колпачок от одноразового шприца. Девушкане стала глотать таблетки – это было бы слишком медленно и ненадежно. Слишком много шансов, что ее найдут и откачают. Нет. Она выбрала верный способ. Тот, что оставлял меньше всего шансов. Отработанным движением Дженни вскрыла шприцом вену на своем запястье. Глубоко. Методично. Так, как ее учили голоса. Она не чувствовала боли. Только легкое, холодное жжение, а затем – нарастающую, теплую волну слабости. Девушка повернулась на бок, подложив руку под одеяло, чтобы не сразу было видно рану. Кровь медленно сочилась на белый мат, впитываясь в него темным, алым пятном. Она смотрела в стену перед собой, и ей казалось, что стена растворяется, и за ней открывается бескрайнее, тихое море. А на берегу стоит ее сестра, Джису, и улыбается ей, протягивая руку. Не с укором, а с любовью. «Идем, сестренка, — шептала Джису. — Здесь не больно. Здесь тихо». Дженни улыбнулась в ответ. В последний раз. И закрыла глаза.