...когда сердце было живо.

      Столица, родной город, в котором родился и жил до девятого своего дня рождения младший сын семейства Тачибана, Исаму. После его отправили за море вместе с дядей, назначенного послом в империю Сун. Дорогого дядю Исаму не смел позорить в течение последующих девяти лет. Наоборот, ему нравилось в империи, он был бы не прочь там родиться. Ведь тогда ничего не тянуло бы его назад в Кёто. Достойно отучившись у лучших учителей империи Сун, он якобы готовился вступить там в должность. Простой, но милой, в некой мере притягательной, внешности, этому юноше всё же хватало и простого ума, чтобы собирать вокруг себя людей, полезных. Талант этот пришёлся по вкусу сыну Неба, который пожелал дать Исаму титул и новую фамилию, поскольку задумал отдать одну из младших принцесс за него. Дядя радовался, но недолго. Потому как не удалось ему убедить Исаму предать свою склонность к мужчинам, к одним мужчинам, и завести обычную семью. Будь невестой не принцесса, а любая другая, дядя бы закрыл на его предпочтения глаза. Но дочь императора! Однако Исаму этим предложением не заинтересовался: он давно уже намекал о своём желании вернуться домой. Кому какая разница? Семью всё равно возглавит старший брат, у которого уже есть свои наследники, а чести семье здесь дядя и сам прибавит. Чтобы его выслали из империи, пришлось подставиться. И со скандалом Тачибана Исаму был отправлен в страну Восходящего солнца. Несладко только придётся его «любовникам», а не ему самому. А дядя и подавно разберётся!       Кёто оживал ещё с окраин. Выглядывая из окошка паланкина, молодой господин Тачибана осматривал всё: и трущобы у северных врат, и бедные кварталы, и те, что богаче. В центре всегда жили хорошо. Там же стоял и дворец императора. А его окружали поместья, принадлежащие самым древним семьям. Простолюдину попасть сюда, естественно, невозможно — нужна особая причина. Но Исаму о таких мелочах не думал.       Наконец-то он дома! Матушка была рада его возвращению, отец остался недовольным. Оттягивать душевный разговор с братом Исаму не стал, сразу сказал, что ни на что не претендует. А будет рад служить ему, как всякий добрый подчинённый. Дорогой брат, Тоясу, не поверил, поинтересовался: «И это всё, чего ты хочешь?» Тогда Тачибана младший заулыбался и спрятал лицо за веером. А потом, стараясь не смеяться, а больше сожалеть, сказал: «То, чего я хочу, у нашей семьи нет — и не будет. Так не станем же враждовать!» Что же, не месяц и не два потребуется, чтобы Тоясу успокоился и поверил брату, чтобы влияние семьи окрепло, основываясь на их дружбе.       День прошёл быстро. Поскольку возвращение домой его утомило. Однако на ночь молодой господин всё же отправил своего слугу в один почтенный дом с письмом к хозяйке. Ответ пришёл ранним утром: та рада будет принять его в своём доме.       Выйдя из паланкина, Тачибана Исаму остановился перед открытыми вратами. Стража торопить гостя не смела. А сам молодой господин осматривал поместье, которое не постарело, осталось таким же прекрасным, как в детстве. В этом доме со своей семьёй жил его горячо любимый друг — Кибутсуджи Мудзан. Этот товарищ ещё мальчишкой был довольно гордым и вредным, но всегда умело получал своё. С ним было весело, легко, комфортно, хотя другие дети ему подчинялись или опасались его. Однако потом он неожиданно слёг, а Исаму решили отправить с дядей. Родителям было всё равно на его мольбы. И вот сейчас этот молодой человек, простой, но милой наружности, отнюдь не напоминал аристократа, боясь перейти порог чуть ли не родного дома.       Он писал, с самого начала писал. И получал ответы, пока сам Мудзан ещё горел верой в своё выздоровление. Но в один момент ему стала писать госпожа Кибутсуджи. И только она. Врач сменялся другим врачом, а улучшений не было. «Боюсь, мой сын не доживёт до двадцати», — призналась женщина в одном из писем. Им обоим тогда шёл пятнадцатый год. Тачибана переживал, но не мог скрыться от людей. Нужно было вести праздную жизнь, вливаться в круг молодых господ империи, благодаря чему родители его приятелей сближались с дядей. А что уж говорить о тех, кого он сводил с ума? Правда, большего не позволял. Почти.       Поняв, что мысли снова ушли в другую сторону от реальности, Исаму обнаружил, что зашёл-таки во двор. Прислуга кланялась. Долго ждать не пришлось — показалась и хозяйка поместья, которая, в силу дружбы их семей, сразу начала расспрашивать Исаму обо всём. Затем она предложила ему зайти в дом, но Тачибана настоял на прогулке по саду. Женщина рассказала о последних новостях двора, о замужестве своей старшей дочери, о том, что зять Мудзану не понравился.       — Конечно! Не понравился! Госпожа Кибутсуджи, он и раньше считал, что для сестрицы Аяко не найдётся достойного мужа, — и они оба рассмеялись. Затем хозяйка позвала его в дом снова, но он снова попросился остаться на улице ещё немного. — В доме, несомненно, много воспоминаний, но этот двор хранит намного больше, — и так тепло улыбнулся, что госпожа не могла устоять.       — Ох, Исаму, Исаму, Мудзан сказал тоже самое, когда я хотела внести некоторые изменения, но не посмела, — грусть так и не сходила с её лица, хоть присутствие малыша Исаму, как она ласково называла его детстве, придало бодрости и радости. Когда женщина оставила Тачибана одного, тот понял, что она уводила его подальше от той части сада, где располагалась комната Мудзана. А ведь чем ближе к ней, тем сильнее ностальгия!       Естественно, молодой господин направился туда, отослав слугу домой. Быть может, если друг будет в добром настроении, ему и на ночь предложат остаться.       Сад камней, где они разбивали себе колени — прямо как обычные дети, где впервые взялись за мечи, пусть и деревянные. Здесь же они играли в прятки. Осталось даже старое дерево, пока ещё обычной, глицинии, на которое они вместе взбирались. Конечно, все эти забавы простолюдинов были идеей не Кибутсуджи. Всем этим детским радостям Исаму научала матушка, которая была менее знатного рода, чем первая покойная жена отца. Между делом говоря, ей крупно повезло. Но это уже совсем другая история.       Бродя в своих воспоминаниях, и всё же направляясь к тому самому месту, на которое открывались внешние сёдзи комнаты Мудзана, Исаму не заметил, как остановился. Пришёл. Пряча за веером блаженную улыбку, он засмотрелся на небо. Погода была славная.       — Красота какая! — увы, насколько бы хорош ни был этот молодой господин, а к стихосложению — сколько ни бились — таланта не имел. А потому своё восхищение выражал просто. В детстве Мудзану не нравилась поэзия, а как дело обстоит сейчас — оставалось только гадать.       — Думаешь? — Тачибана чуть воздухом не подавился. Он обернулся: сёдзи были открыты. В центре комнаты на футоне сидел Кибутсуджи Мудзан. Его волосы были завязаны в низкий свободный хвост, закинутый на плечо. Бледный, с синяками под глазами. Сидит чуть сгорбившись. Да в одном хаори. А всё же на редкость красив. Впрочем, этот молодой господин всегда имел только лучшее. И как он, Исаму, в прошлом от зависти не удавился? А не было у него времени на эту гадость. Тем временем у Мудзана ещё имелись силы на разговор: — Вижу, как витал в облаках, так и продолжаешь, — голос сильный, но тихий. В детстве он говорил важно, а сейчас же чувствовалось равнодушие. Словно сказал, чтобы отстали, и всё на этом. И снова уставился в книжку.       Сняв обувь на ступенях, Тачибана ступил на энгаву и ещё раз оглянулся на сад. Вздохнул. Атмосфера уюта, тепла и чего-то особенно родного, давно покинула эту часть дома. Но сердце вернувшегося на родную землю человека радовалось.       — Ты выглядишь лучше, чем я ожидал, — поскольку личную переписку они не вели на протяжении пяти лет, гость сомневался, может ли сесть рядом с болеющим на расстоянии вытянутой руки. Или же ему стоит соблюдать этикет?       — Так ты на похороны ожидал приехать? — съязвил Мудзан, не отрываясь от книги. Важный и прославленный молодой господин в империи Сун, здесь Тачибана Исаму покраснел от возмущения. Но с ответом не спешил. Думая, в какой манере дать ответ, невольно он сел на расстоянии вытянутой руки, даже меньше. Мудзан ничего не сказал то ли потому, что не против, то ли потому, что недуг его не оказался заразным, а потому Исаму нечего бояться. Хотя молодой господин Тачибана с радостью бы забрал эту болезнь себе. Он ещё с детства восхищался талантами друга. Пускай тот сейчас и болен, а всё равно не сидит без дела — ему бы жить и жить.       — Полно тебе, друг мой, — и спрятал лицо за раскрытым веером, осторожно поглядывая. Это привычка, появившаяся в империи Сун. И она будет с этим господином до самой его смерти. И до этого же момента, и после неё будет бесить Кибутсуджи. — Я знал, что ты меня дождёшься. И также уверен, что ты одолеешь свой недуг, — Тачибана говорил совершенно серьёзно. С минуту Мудзан молчал и не поднимал головы. Но всё же медленно покосился на Исаму, как на дурачка. В его взгляде так и читался вопрос: «Издеваешься?» Почему-то он всегда так реагировал, когда его друг выдавал нечто подобное. Хотя, заболев, Мудзан сам поверил ему. И этот огонь надежды на выздоровление поддерживался благодаря Исаму. А потом последнему пришлось уехать.       Все вокруг стали опекать молодого господина, жалеть. Сначала из-за чрезмерной опеки он и шагу лишнего сделать не мог, а теперь и по собственной воле не мог подняться. Честно говоря, Кибутсуджи и не хотел, чтобы Исаму застал его в таком виде. Но вот Тачибана здесь. И что же делает Мудзан? Прячет глаза, уставившись в книгу! А вот их взгляды встретились. Исаму сложил веер и рассмеялся.       — Давно я не видел такого забавного выражения, особенно на твоём лице, — и повернул голову, приставив ко рту рукав. Мудзан нахмурился, но вместе с тем немного покраснел. И сам повернул голову в сторону от него. Разве так должна происходить встреча давно не видевшихся друзей? Вот и Кибутсуджи сомневался. Но младший Тачибана на фоне всех аристократов высшего ранга выделялся именно своей раскованностью. И встреча с ним, к тому же наедине, обязательно будет носить подобный характер. Более того, насладиться своим открытым характером в империи Сун Исаму мог вдоволь. Такие уж нравы там были. Мудзан узнавал.       Пока сам болеющий друг задумался о чём-то своём, свободной рукой Тачибана схватил книгу, которую Кибутсуджи оставил без присмотра. Астрология как она есть. Исаму хмыкнул, он сам любил эту науку. Тут же в памяти возник фрагмент письма, где мать Мудзана сообщала, что врачи запретили посещать ночные празднества и прогулки. Одна прогулка в холодное тёмное время дня могла стоить многого! Конечно, госпожа заведомо предполагала худшее — и не поленилась перечислить. Эх, знала бы эта женщина, сколько душевных сил молодого Тачибана погубила.       Как бы гостю не хотелось, а за своим добром молодой господин не двинулся. Вообще не сделал ни одного резкого движения. В каждом жесте наблюдалась осторожность. Мудзан был нервным; шутки о здоровье лучше позабыть. Даже он, Исаму, может получить за это. А самым худшим наказанием — дорогой друг обязательно выбрал бы его — было игнорирование. Что, собственно, и длилось на протяжении пяти лет. Пусть Тачибана и переписывался с госпожой Кибутсуджи, всё равно продолжал писать Мудзану. Но тот не отвечал.       Мудзан смотрел на него с каким-то стоическим спокойствием. Словно не было смысла в проявлении хоть какой-то эмоции. Будто бы не его сомнение недавно вызвало радость у друга. Исаму отложил книгу в сторону, чтобы не было иного занятия как разговор с ним. Молодой господин этого дома, однако, выпрямился. И выглядел по-прежнему гордо. Вредничает, нет?       — Ты ничего не хочешь мне сказать? — наклонившись ближе к Мудзану, поинтересовался Исаму и спрятал улыбку за веером. Он хотел элементарных извинений. — Я волновался, между прочим, — и сложил веер. Нахмурился не хуже самого Кибутсуджи. — А ты мне нисколечко не рад, — и вздохнул. В этот момент он никак не ожидал, что друг сделает резкое движение: ухватиться за любимый веер и отберёт его, однако тут же уронит на свои колени. Исаму и рта раскрыть не успеет, как лицо Мудзана искривится в отчаянии и ненависти к своей слабости:       — Ненавижу, — он посмотрел на злосчастный веер, и Тачибана снова охнул.       — Ты… — минута растерянности. — Не думай лить слёзы, не в день моего возвращения! — сейчас Исаму сильнее болеющего Мудзана. Ему поднять того — раз плюнуть! Тот совсем исхудал, чего за широким хаори не видно. Растерянный — да, он когда-то мог быть таким — Кибутсуджи не мог вырваться, не пожелал. Иначе бы упал, а это намного хуже. Поэтому он наоборот ухватился за плечи Исаму, стараясь ровно стоять на своих двоих. Веер стукнулся о футон, отлетел на пол. Любимая вещь ею и останется, от хозяина она не откажется. А вот человек может и прогнать от себя. Чего Тачибана не хотел совсем. Слабый, но упрямый — Кибутсуджи теперь с недовольством смотрел на него. — Не хочешь прогуляться? — Исаму решил попробовать, как в детстве, поднять ему настроение. Но Мудзан оскалился. И это вовсе не было красиво.       — Тогда тебе придётся тащить меня на себе, молодой господин Тачибана, — отчего же он так жесток? Хотелось бы огрызнуться в ответ. Только вот язык не поворачивается. Не из-за жалости, нет. Ни в коем случае! Здесь другое.       — А вот и потащу! — изначально была мысль закинуть одну руку друга себе на шею и поддержать того за талию. Но Исаму за несколько лет хороших гулянок привык таскать молодых «барышень» на руках. И это, на самом деле, меньшее, чего стоило бояться. Но вряд ли такое могло понравиться Мудзану. Ему из-за невозможности отбиться пришлось обхватить руками шею Исаму. — А теперь в сад! Погода ведь приятная, тёплая. Лето! — и пошёл к ступенькам.       — Прекрати эти шутки! — запаниковал Кибутсуджи, не изменяя своей гордости. Однако поднимать руку и не думал. Может, не желал, а может, из-за отсутствия сил. Однако в сад Исаму спускаться не стал, остановился на краю энгавы. Мудзан был слишком лёгким, так можно стоять часами. А погода и впрямь хороша. Кибутсуджи мог рассмотреть свой любимый угол поближе. И сполна воспользовался возможностью.       Глициния. Цветёт красиво. И птицы поют так, что ласкают слух. Он действительно перестал ценить подобные мгновения. И не то чтобы сейчас, в этот час, всё переменилось, — нет! Дерево как дерево. Пение птиц — приевшееся звучание природы, о ветре уже говорить нечего. И даже в небе не осталось ничего особенного. Но что-то, что-то колыхнулось в его душе.       — А ты как был врединой, так и остался! — рассмеялся Исаму, щурясь. Мудзан повернул к нему голову, так что весельчаку пришлось отодвинуть свою чуть назад: слишком близко. Снова недоволен. Этот пристальный, изучающий взгляд. — Понравилось? — Тачибана снова пошёл в атаку. И Мудзан, который вообще-то задумался, захлопал ресницами. Он не мог признаться, что чувствует себя плохо: мысли так и путаются. Если скажет, этот наивный дурак не отойдёт от него ни на шаг. Но! Он ведь этого и хочет. И нет! Может, сердце его и колотилось, как бешеное. Так оно такое всегда. Если и стало быстрее, то в этом ничего необычного нет. Хорошего искать в этом не стоит. А вот отчего билось ненормально сердце Тачибана, Мудзан хотел бы узнать. Но спросить не решился. Вместо этого он ухмыльнулся:       — А вы уже и устали, молодой господин Тачибана, — и хоть человек на руках Исаму улыбался, радости от него совсем не чувствовалось. Исаму уже готов был нахмуриться, но вовремя передумал. Озвучил свою раннюю мысль:       — Господин Кибутсуджи, вы такой лёгкий, что я могу вас часами носить, — ну, дурак ведь! И улыбается так наивно! Исаму блаженно прикрыл глаза, ему не хотелось видеть нахмуренное лицо Мудзана. Отчего-то это совсем не весело, и, кажется, молодой господин понимает. Тем временем человек на его руках думал о своём. Хотелось кое-что спросить. Но если он это сделает, то тогда Исаму поймёт, что за ним, кхм, следили. Реакцию на это Мудзан тоже хотел узнать. Может ли спросить прямо? Вот сейчас?!       — То, что нравится молодёжи империи Сун, вряд ли приживётся здесь, — подразумевалось под этими словами, что Мудзан не какая-то там «барышня», которую ради забавы можно таскать на руках. Молодой господин Тачибана улыбнулся — неловко вышло. Не то чтобы они слово в слово поняли друг друга, но… Исаму всё же осознал, что о его жизни знают много. Хотя он не припомнит, чтобы писал нечто такое.       — Я ведь об этом не рассказывал, — глаз дёрнулся. Но этот блудный сын вместо того, чтобы открыть очи и посмотреть на Мудзана, продолжил невинно улыбаться. Ну, конечно, о его предпочтениях уже знают во всей столице, что поделать. Зато никто не станет навязывать ему какую-нибудь химе, чтобы та в итоге оказалась несчастной. Это не пугало Тачибана Исаму! Волновало только мнение Мудзана, поскольку в семье с этим смириться смогут. Невольно закрадывалась мысль — госпожа Кибутсуджи ему настолько доверяет? Хотя… грех засматриваться в таком плане на страдающего человека. Но! Если так подумать… давно вообще-то…       — Да, — ход мыслей прерывается. — Не рассказывал, писем мне было мало, — Мудзан снова повернул голову на сад. Краснеет — возможно, но виноватым себя не чувствует точно! Этот молодой господин сейчас оправдывался?       — Что ты ещё знаешь? — сглотнул Исаму, что удивило Мудзана. Это всё, что Тачибана может сказать? Он не будет отпираться? Кибутсуджи захотел посмотреть в его глаза и, когда снова повернул голову, увидел, что ему доверяют. Конечно, есть страх и сомнение. Но для Исаму его мнение важно. Нет, он не будет меняться, просто учтёт на будущее. Как делал в детстве. Только в следующее мгновение Тачибана почувствует необъятный, но довольно приятный страх:       — Всё, — потому что тот, кто должен быть на стороне Кибутсуджи Мудзана в первую очередь, — это он, Тачибана Исаму.       Мудзан знал это ещё с детства. Связь между ними, детьми, зародилась в одно мгновение. Хотя поначалу малыш Исаму получал только отказы в играх, а его предложения дружить просто игнорировались. Мудзан воспитывался, как и все аристократы. Но каждый дом отличался своим характером. То дурное, что было в Кибутсуджи, однако, досталось ему не от родителей. Просто у них родился одарённый ребёнок, которому суждено было умереть в молодости. В один момент, когда мальчик понял, что смертен, рядом хотелось видеть лишь одного человека. Который научился, приловчился не… Исаму не надоедал, не досаждал, не мозолил глаза. Знал, когда надо оставить его одного, а когда нужно остаться каким угодно способом. При этом Тачибана мог не показаться при желании и вполне дождаться того, что Кибутсуджи к нему придёт сам. Но даже оправдываться не станет, пусть и покраснеет слегка. Но если Тачибана вдруг заболел и не предупредил, тогда его друг мог ещё и тираду устроить, ага.       А когда болеть начал сам Кибутсуджи, Исаму велели плыть за море вместе с дядей. Первые четыре года он не знал, что делать. Единственное, что можно было получить из желаемого, — знания. А потом врачи начали утверждать, что до двадцати этот молодой господин не доживёт. Люди, которых раньше он любил, начали раздражать. Нужны были лишь двое: сестра Аяко и Исаму.

… … …

      Когда Тачибана Исаму вернулся в Кёто, началось лето. Вот-вот, и должна была наступить осень. Ранняя, всё ещё тёплая. Этот молодой человек часто посещал поместье Кибутсуджи. Как и обещал. Господин и госпожа нарадоваться не могли, ведь его присутствие благотворно влияло на Мудзана, хотя большинство слуг не могло согласиться. По их мнению, болеющий господин оставался, по-прежнему, угрюм, молчалив и вреден. Более того, стал придирчивее. Ну, благотворно гость влиял только на настроение Мудзана. Что́ позволяло его родителям верить: сын не перестал бороться за жизнь. В противовес этому физическое состояние молодого Кибутсуджи стало ухудшаться. Он не просто стал придираться к слугам — всё чаще начинались истерики. Мудзан был слаб, а потому ничего не мог сломать или испортить в порыве отчаяния. Но книги, находящиеся под боком, жалел. Старый господин также был в отчаянии. Достойных врачей не осталось. Госпожа по ночам плакала, не высыпалась. Иногда её объятия могли успокоить сына. А иногда Мудзан с ужасом на лице понимал, что чуть не поднял руку на собственную мать. Сестра Аяко, которая теперь стала частью семейства Убуяшики, не могла часто навещать младшего брата. Но в эти дни Мудзан был спокойнее всего.       Но вот при Исаму он всегда был в лучшем расположении духа. Слуги могли только дивиться, хотя внимательные старики, из семей, служивших этому дому поколениями, замечали кое-что, если были поблизости. Только молодого господина начинало трясти, как Тачибана приобнимал его, утверждая, что всё хорошо. Но его посещения становились всё более редкими. А это разжигало разбушевавшееся пламя ещё больше. Кибутсуджи Мудзан начал беситься, поскольку не мог разузнать, где пропадал Исаму.       И вот, в начале осени в ворота поместья постучался человек, доктор, с письмом от главы дома Тачибана. Которым на днях стал старший брат Исаму. В письме он благодарил господина и госпожу Кибутсуджи за их соболезнования, поспешил заверить в том, что в их отсутствии на похоронах отца, нет ничего страшного. И попросил уговорить Мудзана дать шанс этому человеку. Хотя, признаться честно, Тоясу и Исаму лишь от отчаяния поручились за того. Потому как все проверенные ими врачи либо уже попытали своё — кхм — счастье, либо не были достаточно способны, чтобы младший Тачибана доверил им жизнь дорогого ему человека.       Кибутсуджи Мудзан долго говорил с родителями, прежде чем согласился дать шанс этому врачу. Последние две недели Исаму всё ещё не показывался в их доме. И вот тут явился врач, рекомендованный его старшим братом, Тачибана Тоясу. Их семьи дружили — это так. Но если бы не Исаму, Тоясу и пальцем не пошевелил бы ради Мудзана, когда надо бороться за жизнь своего отца. Но покойный Тачибана крепкой старостью не отличался. Сам Исаму говорил, что его отец сляжет от лёгкой простуды, так что нужно поберечься старику. Так и случилось. Теперь же Мудзан принял последнего в своей жизни врача, не хотел расстраивать и злить Исаму. Потому что сам Кибутсуджи готовился к худшему. Начался очередной период лечения. А Исаму так и не приходил. Улучшений тоже не было. Мудзану становилось плохо не столько физически, сколько морально.       Время шло, мучительно медленно. Небеса словно испытывали его. Ради чего? Уже не важно. Поскольку рука была занесена — врач, посланный стараниями Исаму, мёртв. Оставалось самому вздохнуть последний раз. Но не в этот день, не в следующий, не в тот, что был после, Мудзан не умер! Напротив, молодой господин Кибутсуджи почувствовал себя живым, теперь ему было комфортно находиться в своём теле. Имелся только один недостаток. Он не мог выйти на солнце. Подобная болезнь и раньше мучила людей по всей стране, но очень редко. Однако сейчас она не имела никакого отношения к исцелению Кибутсуджи Мудзана. Солнце — в прямом смысле слова — стремилось сжечь его. Но, как только он уходил в тень, тело быстро восстанавливалось. На его счастье, люди связали это явление именно с той болезнью. А Исаму всё не приходил.       Прошёл месяц, закончился почти второй. И вот Кибутсуджи Мудзан готов влиться в жизнь благородных семей. Но только вечерние мероприятия! Чтобы показаться где-то днём, ему должно было спрятать себя в многослойных одеждах, дойти до паланкина под зонтом, а затем смотреть за народом из гостевой комнаты, сёдзи которой держались открытыми. Некоторые гости также наблюдали за другими, теми, что выходили в сад. В основном, это женщины и девушки любовались природой, а рядом играли дети, реже — старики. Одно мероприятие, другое — молодого господина Кибутсуджи приняли очень хорошо. И без рекомендаций Тачибана Исаму. А точнее, этот молодой господин вообще не отвечал на вопросы о тогда ещё больном Мудзане. Умело увиливал от темы! Самого его на этих мероприятиях не было. Потому Исаму будет изумлён, заслышав о том, как «он посмел прятать такое сокровище». Возможно, и спрятал бы, если бы мог. Однако сие не в его власти.       Что ж, Кибутсуджи разозлился. Могло быть только два варианта: либо с Тачибана что-то произошло, либо он его игнорирует. Конечно, Исаму жил с лёгким сердцем, мало о себе беспокоясь. Но второй вариант также был уместен. Почему? Когда подобные мысли только появились в голове Мудзана, он мог дать разумные причины. Сейчас же его мучила сухость в горле. Хотелось чего-то… невозможно понять, чего именно.       Мудзан попросил свою старшую сестру отправиться в поместье Тачибана вместе с ним. Но обстоятельства так сложились, что его дорогая сестра прибыла туда раньше. И сейчас весело смеялась вместе с более-менее живым, но на вид вялым Исаму. Его голова была перебинтована. В районе виска, чуть выше, виднелось небольшое красное пятно. Кровь. Молодой господин Кибутсуджи подходил к заветной комнате всё ближе и ближе. С «выздоровлением», а может, всё же выздоровлением, его чувства обострились. Их было больше, чем пять, он просто чувствовал. Но не заострял внимание. В этот же момент до его ушей доносился смех Аяко и Исаму, ощущения подсказывали, что вместе с ними кормилица сестры, которая, по обычаю, всегда рядом с сестрой, и человек из империи Сун, которому Тачибана Исаму доверял, как себе. Что очень раздражало Мудзана. Поскольку если и было то, чего он не смог разузнать, помимо самого Исаму, знал только этот человек. И от него хотелось избавиться.       В нос ударил запах крови. Сначала он был незаметным. Но вот Кибутсуджи почти дошёл до нужных сёдзи. И ему показалось, будто вся комната в крови. Этот запах поначалу был неприятным, но всего мгновение. А потом в горле ком стал. Мудзан схватился за него, но тут же опустил руку, чтобы не привлекать внимания слуг. Только появилось странное желание пить, а вместе с ним пробудилось и чувство голода. Сёдзи открылись, и Мудзан увидел сидящих напротив друг друга Аяко и Исаму. Тачибана оделся, чтобы не выглядеть неприлично перед замужней женщиной, но сидел на футоне. Ноги накрыл одеялом. Они были такими благородными, счастливыми. Увидев Кибутсуджи, обрадовались. Но сам он с трудом сохранял улыбку на лице, потому как кровь ударила в голову. Миг, другой — и Мудзан понял, чего он хочет. Его желания и так были не совсем уместны, он сомневался, не торопился их исполнять. А теперь его тело требовало обратного. Плоть. И кровь.       Кибутсуджи Мудзан осознал, что ему нужно больше всего — это голод сводит его с ума. Но простой пищей его не утолить. Есть людей, себе подобных? А подобных ли?! Его выдержке можно позавидовать. Кибутсуджи спокойно присел ближе к Исаму, чем к Аяко. Запах крови Тачибана стал резче. Но от того, чтобы кинуться на него удерживала — на удивление — самая обычная мысль: Исаму должен жить ради него. Тело удалось успокоить, как только Мудзан подумал о том, что обязательно убьёт кого-нибудь. И съест. Надо потерпеть лишь чуть-чуть больше.       Итак, собравшись с мыслями, Мудзан отчитал Исаму, от которого не было даже весточки. Оказалось, что в день смерти отца этот молодой человек сам чуть не умер. Он хотел поговорить с отцом. Поговорил, а потом уснул. А когда проснулся, покойный господин Тачибана уже не дышал. Исаму как на ноги подскочил! Да как побежал! Уже и не помнит, как упал. Но было больно. Он только рану промыл, повязку наложил, а потом с неделю носился по делам, помогал брату. Упал, без сознания пролежал несколько дней. Родная матушка в волнении чуть сама за мужем не отправилась. Но всё обошлось. Для скорейшего выздоровления молодого господина Исаму вывезли из столицы в ближайший храм. И только несколько дней назад он вернулся.       А вот сейчас Тачибана сидел и широко улыбался, как идиот, как ребёнок, но больше как идиот.       — А ты быстро на ноги стал! — и не верил своим глазам. Кибутсуджи хмыкнул. А затем посмотрел на сестру, та тепло улыбнулась. Она явно рада их воссоединению. Ах, если бы Аяко знала, какие мысли в голове у её брата насчёт наивного Исаму. Хотя Исаму и наивный, но отнюдь не невинный. А ещё прекрасный актёр! — Раз такие дела… — понизил он голос, — отправимся в цветочный квартал, как поправлюсь! Ты же там ещё не был? — конечно, не услышать Аяко не могла. Но эта женщина сделала вид, что её здесь нет. Хотя изумление на лице Мудзана её позабавило. Однако сам Кибутсуджи смерил Исаму достаточно серьёзным взглядом. Не подействовало. Этот Тачибана не умолкал, пока Мудзан не согласился, чтобы больше не смущать сестру и её кормилицу.       А этот дурак рассмеялся! Но Мудзан должен был признать, что ему это нравится. Кажется, даже его глаза «улыбнулись». Аяко замерла. Такого она не видела с тех пор, как брат заболел. А вот то, что заметила женщина, Исаму упустил из виду. От его взгляда не ушли…       — Твои глаза… изменились? — да, с тех пор, как Кибутсуджи «выздоровел», его глаза заалели. Что́ списали на побочное воздействие лекарств. Это он сказал и Исаму. Тот призадумался, но был очарован.

… … …

      Цветочная аллея встретила их светом тысячи фонарей, изысканными зданиями — различными публичными домами — и это вход через единственные главные врата. Здесь многолюдно. Мужчины, свободные и не очень, женщины — ойран, не имеющие своей воли. Не гейши, а именно ойран. Они могут быть умны, опасны, но в первую очередь вынуждены, а может, и хотят, продавать своё тело. В этом большом районе, где жизнь кипит непрерывно, женщины могут погибнуть в мгновение око, причина для смерти может оказаться донельзя унижающей. А могут взлететь на самую вершину. Но не дайте ками им влюбиться и потерять голову! Таких ойран ждёт только трагический конец, потому как мир реальный очень жесток. Простой человек тебя не выкупит, а аристократу такой позор не нужен. Какая выгода ему от любви проститутки? Никакой. Гейшу ещё можно взять в жёны, какому-нибудь обычному чиновнику, не имеющему древней и ценной крови. А вот ойран не могут надеяться и на это.       Для мужчин, предпочитающих не женщин, здесь также найдётся несколько домов. Юноши, обслуживающие мужчин, — кагэма — весьма популярны. Да и платят им куда больше. Иногда они известны даже среди гетеросексуальных мужчин, и некоторые ойран с кагэма в итоге, кратко говоря, заводят дружбу. Жизнь в квартале полна событий, интриг и трагедий. Но Тачибана притащил сюда Кибутсуджи не об этом поболтать. Мудзан теперь здоров, так что не стоит терять времени, пора познать все прелести близости двух тел. Однако Исаму находил в цветочных кварталах не только удовольствие, но и интересных людей. Пусть он и предпочитал мужчин, женщин после одного случая, который не так уж важен для настоящего, уважал. Некоторых. Да, они могли быть умными, интересными, опасными. С необычными женщинами Исаму было приятно иметь дело. На поверку оказалось, что проститутки интереснее обычных девушек, жён, матерей. Они вкусили запретный плод и могли бояться только неба. А поскольку Тачибана желал Мудзану лишь самого наилучшего, повёл его к одной из прекраснейших ойран. Госпожа Мито может доставить удовольствие лишь одной беседой, а неопытный юноша, проведя с ней ночь, будет уверен в себе всю последующую жизнь. Она не была молода, как ойран она уйдёт на покой через несколько лет. Будет заведовать публичным домом, который прославила. А пока она сама выбирает, кого принимать, а кому можно и отказывать. Власть её велика.       Исаму и Мито нашли общий язык. И оказать такую услугу эта ойран не против, раз уж ей Тачибана доверил своего самого-самого человека. Да и о красоте Кибутсуджи она была наслышана. Мито не боялась, что он затмит её великолепие. Это интересно! Почему бы и нет?       Конечно, она спросила, что же будет делать Исаму. А он что? Махнул веером в одну сторону, другую. «Я уже известен своим единственным предпочтением. Есть кагэма, в котором я заинтересован. Но от вашего дома далековато». Госпожа Мито намёк поняла. «Тогда я приглашу его сюда, назовите имя. Прикажу оставить для вас комнату с балконом, выходящим на пруд». Так и закончилась их беседа, в ходе которой они обо всём договорились. Нравилось ли это Кибутсуджи? Нет. Но Исаму совсем не думал о его мнении. «Тебе понравится!» — посмеивался он, не ожидая, что Мудзан окажется таким стеснительным. А так ли это? — уже другой вопрос.       Исаму не стал утруждать Мито и разлил им троим сакэ. Где-то к середине он должен покинуть эту прекрасную комнату, в которой их приняла ойран, и отправиться к кагэма Йору, который славился миловидным лицом и своими навыками. Беседу начала Мито самую простую. Конечно, она умна, Мудзан успел убедиться. Но уступала ему.       — Я признаю поражение, — и прикрыла рот рукой.       — Не стоит, — Мудзан опустошил только третью сакадзуки, чашечку для саке. — Вы умнее многих аристократов, это не делает им чести. А я себе, кроме чтения, долго не мог что-либо позволить, — стук о столик. Исаму уже немного покраснел. Пьянь. Обмахивался веером.       — О, быть может это к лучшему? — Мито переглянулась с молодым господином Тачибана. Он подмигнул. А Кибутсуджи усмехнулся.       — Я думаю также, — и налил себе ещё.       А дальше? А что дальше. Более простые темы, они заняли совсем немного времени. И Исаму с глупой отговоркой оставил их наедине, потому как вместе с ним потихоньку разбежались и ученицы. А свежий воздух Тачибане действительно был нужен. Протрезвел и отправился к Йору, перед которым стоит извиниться за ожидание. Всё же Исаму задержался дольше, чем планировал. А в это время Мито уже сидела рядом с Мудзаном — непозволительно близко.       — Молодой господин, позвольте мне осчастливить вас, — шёпот губы в губы, ухмылка клиента, уверенность и красота ойран. Единственная догорающая свеча, так как остальные затушили ученицы перед уходом. Спадающая одежда, поцелуи. Звуки улицы разгулявшегося квартала. Удовольствие женщины от уверенного в себе клиента. Сводящие с ума прикосновения. Эта ойран даже не думала, что в мире есть ещё мужчина, который может поразить и восхитить. Сегодня она была ведомой, чувствовала себя желанной. Её маленькие желания, которые Мито не могла воплотить раньше, стали реальностью. Учить? Нет, этого господина нельзя пускать сюда. Не хватает только — ойран позволила себе усмехнуться в мыслях — практики.       Кибутсуджи позволил женщине уснуть в его объятиях. Этой ночью Мудзан был доволен, поскольку смог позволить себе всё то, что умел лишь в теории. Этот молодой господин даже пожалел, что затягивал с походом в цветочный квартал. Хотя, он должен признать, заслуги и мастерство Мито не меньше. Демон был удовлетворён. Почти. Тем временем на улице стало тише, но совсем умолкнуть она не могла. Мудзан аккуратно встал, укрыл Мито и покинул комнату. Естественно, он не побоялся спросить у первой встреченной ученицы Мито, где может найти Исаму. Та покраснела от пяток до кончиков ушей и мямлила по началу, а потом отвела к нужному коридору и описала нужные сёдзи. А потом упорхнула, как воробушек. Как этот господин не смущается?       А впрочем, как проводил эту ночь Тачибана?       Темно, свечи не догорели, они были потушены. На футоне, завёрнутый будто в кокон, спал довольный кагэма Йору. Отметить один факт Мудзан не мог, не до этого было, но Йору был прекрасен, и словно назло, совершенно не напоминал Кибутсуджи. Сам Тачибана спал за маленьким столом, почти разлёгся на нём. С пустой пиалой в руках. Его лицо было таким умиротворённым. Голову Исаму уложил на вытянутую руку. Захотелось к нему подойти. Шаг. Ещё один? Но в другую сторону! Сначала надо было бы прогнать этого кагэма.       Йору испугался, но шума не наделал. Под взглядом алых глаз с вытянутыми зрачками он убежал с ужасом на лице. Он видел демона. Не понимал, но был прав. Правда, у этого бедняги хватило духа закрыть за собой сёдзи. Теперь они остались одни. Лунный свет проникал с улицы через щёлку. Кибутсуджи помнил, что тёплыми ночами летом Исаму любил так приоткрывать сёдзи. Мог и в осень оставить так, когда в покоях слишком жарко.       Мудзан подошёл ближе. Поскольку Исаму развалился на одной половине, он присел на другую. В последнее время Кибутсуджи привык смотреть на людей свысока, ему даже нравилось. Сейчас он был спокоен за себя и своего друга. Мудзан утолил свою жажду крови. Раз, другой. Ни одна из жертв не была так желанна, как Исаму, стоило только вспомнить тот день, а вместе с ней пропитанную кровью молодого господина повязку. Но Тачибана жив. Его не собирались убивать. Никогда. И всё же на губах хотелось почувствовать его кровь и попробовать манящую до одури плоть. Как ни странно, свои желания Мудзан не счёл странными. Он уже начал догадываться, что на самом деле не так с его «выздоровлением». Демон. Да, уже не в таком далёком будущем это слово будет о нём и ему подобных. Уже скоро Кибутсуджи начнёт экспериментировать, искать способ жить полноценно. Ему не нравится солнце, хотя воспоминания детства пропитанными его светом. И Исаму больше живёт днём, чем ночью. И это выводит из себя.       Он потянул руку к его ладони, в которой была пиала. Она грозилась упасть от малейшего движения в свою сторону. Но Мудзан спокойно убрал её под стол. В голове крутились разные мысли. Затем, не отрывая взгляда от лица Исаму, провёл пальцами по внутренней стороне его ладони. Это должно было быть щекотно. Ещё с детства Исаму боялся её. А недавно он обмолвился, что всё осталось по-прежнему. Лёгкое касание — подобно пёрышку, Исаму дёрнул головой, но продолжил спать. Недолго. Кибутсуджи наклонился к его уху, позвал тихо, томно. Просто хотел повеселиться. Пока. Тачибана свёл брови, что-то бессвязно забормотал. Сощурился! А после недовольно приоткрыл взгляд: кто-то сидел рядом.       Молодой господин Тачибана ещё не понимал, что часто видел эти одежды. Ещё не настолько прояснился разум, что признавать и узнавать что-либо, кого-либо. И назвал чужое имя, а в ответ — хмыкнули! Недовольно, с неким презрением, но не к нему, и разочарованием. Чуть повернув голову, Исаму посмотрел вверх. Алые глаза, необычные зрачки, голова наклонена на бок, а полоса лунного света проходит от середины лба и косо «делит» бледное лицо. Бледное, но не болезненное, лицо. Он видит эти распущенные чёрные кудри и щурится сильнее.       — Мудзан?! — голос чуть хрипит. Кибутсуджи снова наклоняется к его лицу, от чего Тачибана чувствует себя не комфортно. Задан вопрос: не хотел ли молодой господин увидеть рядом кого-то другого? Обычно, когда рядом он, Исаму и восхищён, и счастлив, и бывает возбуждён. Но сейчас Тачибана впервые почувствовал страх. Он побледнел. Сон окончательно выветрился из его головы. Но молодой господин не пошевелился, не посмел. Почти не моргая, Исаму смотрел на хищно улыбающегося Мудзана, а тот в свою очередь не торопился говорить что-либо ещё. Ему понравилось выражение загнанного в угол на лице Тачибана. Ой, как понравилось. И всё же он пошёл другим путём.       Мудзан наклонился непозволительно близко, руками своими забрал всякую возможность уклониться в какую-либо сторону. Оказавшись лежащим спиной на столе, Исаму упёрся ладонями в чужую грудь. Настоящий, Мудзан перед ним не иллюзия опьянённого разума, живой и склонившийся над ним. Родные и одновременно чужие губы усмехались. Тачибана замер, словно изящная кукла. Губы того, кого он любил на протяжении всей своей жизни, касались его лица, его губ, его шеи. Пьян или сошёл с ума, Исаму обхватил чужую шею, желая ответить на эти ласки. Даже если наутро всё это окажется сном или жестокой шуткой.       Пусть! А пока дорогие одеяния аристократов небрежно скинуты на пол, и их тела переплетаются. Приятная горечь, и никаких сомнений нет. Всё перестает быть какой-либо ошибкой, когда двое получают то, чего давно желали. И в подтверждение тому, опустевшее здание, в которое никого не пустят, и шум на улицах квартала, не смолкающий ни ночью, ни днём. Стоны и прикосновения. Похотливые желания. Эта ночь не спешила заканчиваться лишь ради двоих…

… … …

      А потом всё пошло не так! Исчезновения людей, жестокие убийства (иногда Кибутсуджи попросту ленился заметать следы, а может просто терял всякий страх) — и правительство не выдержало. Дело поручили почтенной семье Тачибана, и Исаму начал помогать брату Тоясу сразу же, стоило тому выйти из себя. А такое случалось редко. Как оказалось, люди пропали не десятками, число то ли исчезнувших, то ли убитых перерастало в сотни. И уже не казалось делом рук кого-то одного. А так оно и было.       Кибутсуджи Мудзан с хвалёным равнодушием выслушивал все рассуждения Тачибана. Демон едва ли сдерживал смех от удовольствия того, насколько близко к сути подобрался его Исаму. Но никак не мог докопаться до неё! Естественно, ведь это не в планах молодого господина Кибутсуджи.       Эти двое встречались так же, как и обычно. Редко они могли позволить себе что-то подобное, как той ночью в квартале. Но Мудзану хватало и этого, потому как только один страх остался при нём: сорваться в один момент. Того доктора убивать не стоило. Но что жалеть об былой ошибке? Демон держал рядом нужного и дорогого человека, пока то было возможно. И думал, как поскорее добиться совершенного контроля над своей силой, чтобы спокойно уподобить себе Исаму.       В первый, но, может быть, не в последний, раз демон по имени Кибутсуджи Мудзан проявил наивность.       Помнится, ему глаза мозолил тот китаец, что вечно бегал по поручениям молодого господина Тачибана и был ему вернее, чем всякая собака. Бесил, раздражал, злил — какая разница? Просто пришёл конец терпению Мудзана. И он решил, что в очередную ночь умрёт именно этот человек из империи Сун. Казалось, всё было проработано до последней детали, однако!       Не хотелось убивать этого слугу просто так. Демон желал узнать все тайны Исаму, которые тот хранил. Ведь свои он со временем собирался поведать. А может, даже в очень скором будущем. Только Мудзан позабыл, с каким удовольствием замечал, что Исаму подбирается всё ближе к истине.       Эти красные глаза. Последствия выздоровления. Ночной образ жизни, хоть и не редкий для аристократов, но такой неприятный (в прошлом) для самого Мудзана. Тачибана думал, что он стоит ближе всех к Кибутсуджи, но тот любил пропадать. Иногда говорил странные вещи о том, чего ему хочется попробовать. А в памяти отчётливо хранились плоть и кровь людей, которые пали жертвой чего-то невероятного.       О демоне первыми заговорили крестьяне, а в итоге и аристократы не умолкали. Мудзан смеялся над ними. Но Исаму! Он видел этот странный блеск в глазах. И открытая неприязнь к его подчинённому заставила молодого господина Тачибана рискнуть.       Всё больше случайных фраз и похвал в сторону китайца Сун, и терпение у Мудзана становилось всё меньше. Исаму пожертвовал своим человеком, чтобы застать картину, от которой желудок выворачивало наизнанку. Он спрятался на достаточном расстоянии от места, от хитро спрятанного закоулка, где всё решится.       Сначала Мудзан оторвал руки, от которых не побрезговал бы откусить пару раз. Наблюдая за этим, Тачибана не выдержал. Понёсся прочь. А верный ему слуга не спешил умирать, ему не позволяли. Только он так и не выдал чужих тайн. Голова его полетела после слов: «Молодой господин был здесь, а ты и не заметил». Такого ведь быть не могло!

… … …

      Тачибана Исаму не дурак. Он не побежал домой, куда в первую очередь кидаются люди. Выбрал совершенно противоположную сторону, там, где стоит храм их великой богини Аматерасу. Умом он понимал, что священное место его не спасёт, но Исаму требовалось время, чтобы подумать. Никогда в жизни он не испытывал настолько противоречивых чувств, как сегодня — сейчас!       В это время Кибутсуджи успел добраться до поместья Тачибана и незаметно пробраться в комнату Исаму. «Пусто!» — взбесился он. А в доме всё было спокойно. Молодые хозяева и их дети мирно спали, хотя Мудзан был уверен, что гордец Тоясу долго ворочался перед сном. Старая госпожа недавно покинула этот дом, уехала в отдалённый от Кёто храм, чтобы посвятить жизнь служению в храме. Кибутсуджи было всё равно. Единственное, что он чувствовал по отношению к этой женщине, так это благодарность за Исаму. А между тем стоит сказать, что больше мать и сын не встретятся.       «Где же ты можешь быть?» — мысли демона неслись потоком бурной реки, уследить за которой мог только он. До цветочного квартала слишком долго бежать. «Бежать?» — Мудзан оскалился. Он не мог представить, что творилось сейчас в голове его человека, да и не хотел. Счёт был только на время, если он не замешкается, то ещё сможет убедить Исаму остаться рядом и не натворить глупостей. Нужно ли его убедить? Другой вопрос, о котором Кибутсуджи думать не желал.       А Тачибана Исаму сидел у ног статуи великой богини солнца и просил прощения за отнятую жизнь верного подчинённого, за свои ошибки, за слепоту. Катана без ножен заманчиво призывала пролить кровь. Вот только чью? Ох, да, из-за этих самых ножен он и будет найден через какую-то жалкую четверть часа, а может, чуть больше.       Кибутсуджи торопится и не признаётся себе лишь в одном — боится. И замирает на пороге храма у открытых сёдзи. Потому что Тачибана Исама велит ему, демону, самому настоящему: «Не подходи». А у собственного горла катана, готовая с радостью пролить кровь своего господина. Сеппуку ему не подходило, он не воин, что служит. Он господин, но господин, который не заслужил достойной и красивой смерти. Времени было отведено мало, но он успел всё решить. В этот раз мнение Мудзана его не интересовало. Он от него утаил такое… так почему бы и ему не выкинуть что-нибудь своё?       Исаму смотрел в эти алые глаза, как впервые, словно заворожённый. Мудзан хотел этим воспользоваться, но человек развеял его надежды.       — Я перережу горло и сам, будь добр, не приближай момент, — впервые после выздоровления Кибутсуджи почувствовал страх смерти, а дрожь прошлась по телу не раз. Услышанному он не поверил. Но сила слова Исаму была велика, она заставила демона замереть на месте.       Тачибана продолжал смотреть в эти алые глаза, в которых уверенность и гордость сменились беспокойством, страхом. Ему это не нравилось. Значит, что-то человеческое в Мудзане осталось. Но есть ли разница? Исаму не хотел потакать его желаниям, а ещё не желал думать, что будет с Кибутсуджи после его смерти. Он просто вспоминал…       Детство. Когда он прилип к наследнику Кибутсуджи и не отставал, пока тот сам не захотел оставаться без него. Он помнил и гордость, и фырчанье, и нахмуренные брови на прекрасном личике. Он уже тогда выбрал своего человека. И глициния цвела так прекрасно, Исаму её так обожал, что дерево разонравилось Кибутсуджи. Как говорится, избыток вкуса убивает вкус. А ещё они вместе начинали обучаться владению мечом. Мудзан был талантливее. И в науках. И в искусстве. (Исаму в настоящем ухмыльнулся, а Мудзан даже перестал дышать.) Конечно, это бесило маленького Тачибана, но он не мог оставить этого мальчишку. Они росли. А потом Кибутсуджи заболел… о, как Исаму переживал. Он даже подумать не мог, что родители отправляют его с дядей именно из-за этого. Семейство Тачибана уважало Кибутсуджи, но родители боялись, что привязанность к ослабевшему наследнику этого дома может привести их сына к дурному концу. (О, они были правы.)       Юность. Исаму учился наслаждаться жизнью вместе с молодыми аристократами Сун. Пусть и продолжал писать сюда. Сначала Мудзану, затем его матери. Они жили по-разному, даже слишком. (Раньше Кибутсуджи был загнан в угол, теперь он, Тачибана.)       И вот наступило жестокое сейчас.       — Исаму, — голос Мудзана прекрасен… всё в нём прекрасно. О, ками, даже когда думаешь о том, сколько крови он успел пролить, всё равно остаётся совершенным. Тачибана подумал, что сошёл с ума.       — Можешь не пытаться, — человек перед демоном рассмеялся, заставив того выпучить глаза: катана вот-вот могла задеть сонную артерию. Мудзан ещё не знал, что так будут называть этот поток крови позже. Для него как для демона это было самое вкусное в человеке. Любом. А представить, какой на вкус будет кровь у шеи Исаму, не представлял.       — Лучше скажи, сколько ещё это будет продолжаться? — Тачибана был за справедливость. А ещё он был за те сокровенные ночи, когда он понимал, что действительно принадлежит ему, за поцелуи, что срывали демону крышу, за иные ласки, которые Исаму был готов дарить своему… уже давно не человеку. А насколько давно?       Вопрос был провокационным. Хотелось увильнуть, но такой возможности демону не предоставили. Довели до состояния ужа на сковородке.       — Всегда? — и это чистая правда. Он не собирался останавливаться. Ему нужен был Абсолют, конец которого Мудзан не знал. Но Исаму не рассмеялся вновь. Он только шире открыл глаза. Удивился. Может, он ещё в порядке, а единственный поехавший здесь Кибутсуджи? Этот ответ не был ошибкой, её просто быть не могло. Любой вариант, который Тачибана мог услышать, служил бы почти для одной и той же цели.       «Только потому, что это ты…»       Исаму был за справедливость, но против Мудзана пойти не мог, просто не желал. И плевать что тот давно не человек. Ведь он сам виноват только в одной смерти. А в смертях последующих… так если бы и выбрал жить дальше, всё равно был бы виноват. Перед тем, как уйти, он не раскроет Кибутсуджи Мудзана. Но за жизнь верного ему человека отплатит своей. Может, это обычный побег, но решение принято.       Он смотрит в эти алые глаза, на это красивое и гордое лицо. Мудзан, кем бы ни был, всё равно прекрасен. А Исаму усмехается. В голове различные воспоминания, но там только они, вдвоём. Держатся за руки. Учатся. Послушно стоят перед взрослыми на званом вечере в каком-то богатом доме, пока те ими восхищаются и хвалят перед родителями. Болезнь Мудзана. Крепкие объятия каждый день, пока его не заставляют уехать. И вечера с ночами, когда невозможно было уснуть от беспокойства. Страх перед вестью о смерти дорогого человека. Желанное возвращение и недолгое счастье…       А Мудзан жил своей жизнью, и уже не хочется верить во что-либо.       Исаму хочет сказать, но уже забыл что. Губы попросту шевелятся, слёзы стекают по щекам одна за другой. А кровь на шее он не замечает. Мудзан ещё может спасти его, сделать демоном. Но этот человек, его, единственно любимый человек, приковал к месту одним взглядом. И когда его, демона, отпускает это невероятное и в силу момента не унизительное, но жестокое чувство подчинения, глаза Тачибана Исаму уже закрылись навсегда.       Теперь то человеческое в сердце Кибутсуджи умерло по-настоящему.       Храм. Тело у ног статуи, сидит, не шевельнётся. И даже не улыбнётся напоследок. Его сожгут, захоронят, как подобает любому аристократу. А демон исчезнет, исчезнет и унесёт с собой вкус мёртвых губ и остывшей крови. Сохранит лишь для себя, но подальше от глаз, чужой меч. И только под сердцем, не из чувств, а по привычке и помешательству, будет хранить амулет, что был подарен давным-давно перед отъездом за море. Он потеряет свою ценность спустя тысячу лет, потому что давно пора выкинуть — хранить просто нечего. Память о чужих холодных губах и остывающей крови станет сильнее и сильнее подбивать к более жестоким убийствам и расправам. А чёртов меч исчезнет после пожара, устроенного одним из глав Убуяшики. А после его снова долго-долго не смогут найти.

… … …

      Мудзан не догадывается, что происходит с его подчинёнными после смерти. Но если бы мог, задался бы волнующим душу вопросом: а он его ждёт? Хотя у Кибутсуджи давно готов ответ: нет, не ждёт. Избавиться от демона и власти над собой, наверняка это и было последним желанием Исаму.       А на той стороне цвела ненавистная глициния, о землю бился шар из нитей, звеня спрятанными внутри бубенцами. На одной из множества веток сидел юноша, быть может, не красавец, но и не урод. Нет дела ему до мирского. Он просто бьёт по шару, пока тот падает и возвращается к нему, напевая детскую песенку простолюдинов, что напевала мама. Ею он впервые попытался привлечь внимание одного мальчишки. И сейчас всё напевал, ожидая встречи.