Blooming

Маленькие лепестки розоватого оттенка слетают с деревьев, чья листва защищает прохожих от прямых лучей солнца. Они летят медленно, словно время замирает, и лишь спустя секунды, превратившиеся в вечность — касаются холодной земли. Так происходит и с жизнью человека. Она очень коротка, на самом деле. Но чем больше времени ты уделяешь её красоте, наслаждаясь лишь прекрасными моментами, тем больше смысла она приобретает. Когда идёшь по аллее, на которой в эти самые секунды опадают лепестки, каждая частичка проносится мимо твоих глаз с неимоверной скоростью. Но если растворяешься в моменте и стараешься поймать взглядом один единственный лепесток... У него единственного скорость — как будто замедляется. Ёнбок раскрывает свои светло-карие глаза, вырываясь из мыслей про весенний сезон цветения вишни. Пока перед ним стоит настоящая красота, реальность окрашена в менее впечатляющие краски. Дорогая скатерть на столе, на котором стоит полный набор для чаепития, и его родители, сидящие прямо перед ним. — Ёнбок, знаешь...— говорит отец, потирая переносицу явно из-за нервов, — Твои оценки оставляют желать лучшего. Ён вздыхает, прижимает язык к нёбу и складывает в линию собственные губы. Ему нечего на это сказать. Он и вправду не может понять грамматику, о которой говорят не на его родном языке. Японский кажется чем-то невероятно сложным. — Мы говорили с мамой на эту тему, — мужчина взял за руку свою жену, посмотрев ей в глаза. — Мы знаем, что ты не очень общительный мальчик, но каждый образованный человек Чосона в наше время должен знать государственный язык... 1905 год. Япония даёт обещание о защите Чосона. — Да, но я впервые столкнулся с ним в этом году, — подмечает парень, — и я совсем не понимаю, как... — Мы прекрасно знаем, что это такое. Твоя мать даже посещает курсы для домохозяек, где дают специальные уроки. Поэтому мы с ней решили, что... Тебе тоже необходим учитель. 1910 год. Япония его нарушает. И вместо того, чтобы защищать дружественную страну от врага, становится первой опасностью для неё же. — Я знаю это и сам, — кивает он. — Но этого тоже вряд ли будет достаточно. Чосон обезоружен, и он не в силах сопротивляться подобному удару поддых. — Мы нашли тебе гувернёра, — называет отец последнее слово на японском. Поэтому не только Чосонская культура, но и язык стали чужими для собственной территории. Страна полностью перешла на язык империи, что завладела властью. — Гувернёра? — Да, этот человек будет жить вместе с нами, чтобы ты смог практиковаться двадцать четыре часа в сутки. Ли поднимает на них чуть удивлённые глаза. — Это женщина? — почему-то спрашивает он. — Как ты можешь себе представить человека, который будет с тобой каждый час твоей жизни, противоположным полом? Это не жена, а учитель. Так что разумеется, что это будет мужчина. — Вот как...— понимающе кивает Ён. — Хорошо, я понял. Но давайте забросим эту идею, если она не поможет. Ёнбок был заинтересован в женщинах, как и все обыкновенные мальчики-подростки, его сверстники и друзья. Конечно же, он хотел бы жениться, но считал, что всему своё время. Однако в нынешние времена даже общение с женщиной без ведома родителей считалось дурным тоном, вот парень, по сути, особо их и не встречал. Он очень уж обнадёжился, на секунду представив, что гувернёром станет именно девушка. Разочарование постигло его в секунду осознания — это было понятно с самого начала. Конечно же — он не сможет проводить столько времени наедине с представительницей противоположного пола. Он слегка поник, задумавшись о своём. И почти в эту же секунду раздался дверной звонок. Ли обернулся в сторону двери, и как только мать её открыла, он увидел... Высокого молодого человека...Не сказать, что ему было за двадцать. Разве что, общее впечатление о его чрезмерной молодости сбивал официальный костюм и портфель в левой руке. Длинные, рассыпанные по плечам волосы были угольно-чёрного цвета, родинка под глазом, которой касались ресницы нижнего века, приковывала взгляд мгновенно — выразительная и аккуратная, словно поставили кончиком кисточки. Красивая форма носа, широкие плечи, хорошая статура...Он был словно ожившая статуя, слепленная по всем канонам идеальности. Вот только Ёнбок предполагает, что, в отличие от последней, у этого мужчины было сердце и душа. Это доказывал вполне живой взгляд и тёплая улыбка, что показалась на его губах тот же час, как их с Ёном глаза встретились. — Здравствуйте. Я ваш учитель, — проговорил он исконно корейское слово, — Гувернёр Хван Хёнджин. — О, мы как раз говорили про вас! — обрадовалась мать Ли, приобняв мужа, — Ёнбок, иди сюда, поближе! Познакомься с учителем Хваном! «Он кореец?» Сам парень не сразу понял, что его взгляд зацепился за этого мужчину и оставался на нем же непростительно долго. И лишь слова матери слегка вырвали его из прежде длительного транса. *** Приглушённый свет тусклых ламп, ручки с текущими на ладони чернилами и уставшие глаза, перед которыми плывёт картинка. Обычно в такие моменты всё, чего хочется — это хорошенько выспаться. Но не в этот раз: сейчас всё немного по-другому. Бумага с заданием на неизвестном Ёнбоку языке никуда не делась, но вот кое-что в его комнате, всё же, появилось. Это удивительный мужчина, чья аура нарушала прежнюю атмосферу в комнате и отношение к изучению языка. Очки, сидящие на его переносице с маленькой, изящной горбинкой. Родинка под глазом как самая явная изюминка...Его интересная форма губ... Ёнбок нервно сглотнул, поймав самого себя на излишнем разглядывании мужчины. В какой-то миг подкинулся с места, чтобы принести другую, более светлую лампу. Зажёг и поставил её между собой и учителем, что что-то выписывал на листках. — Вам темно, молодой господин? — удивлённо поднял брови Хёнджин. — Прежде чем мы начнём первое занятие, я хочу узнать о вас побольше, — Ли спокойно подвинул стул ближе к нему спинкой, чтобы расположить на ней свои руки и с интересом взглянуть в глаза напротив. И удивительно, но Ёнбок не осмеливался смотреть прямо в них, из-за чего всячески переводил взгляд на переносицу. Так напряжение немного отходило. Подобное «смущение» он объяснял своей прежней нелюдимостью и немногословностью. В этом случае...Достаточно представить ситуацию, когда к стеснительному интроверту, что вечно закрывает двери от родителей и тушит свет, боясь случайно увидеть своё(или ещё чьё-то) отражение в зеркале, подселяют второго человека, который должен будет жить с ним на постоянной основе. Да ещё и как-то общаться, да ещё и пытаясь впаривать неизвестный материал... — Можно я задам пару вопросов? — серьёзный взгляд Ёнбока был устремлён на Хёнджина так, как будто сейчас в ход пойдут не невинные вопросы, а угрозы. Именно эта ассоциация случайно вызвала следующую реакцию учителя Хвана. Его смех вдруг разошёлся по всей комнате. И он, снимая очки, зажмурился, пытаясь отдышаться. Слегка наклонил голову и сказал: — Задавайте, только не смотрите на меня так, как будто я предал родину или совершил какое-то другое преступление. Ёнбок удивлённо нахмурился, но не растерялся. В те короткие секунды, что смеялся его гувернёр, сердце пропускало странные удары...Но ведь это просто природное смущение, не так ли? Правда ведь? — Сколько вам лет? Вы же кореец? Откуда тогда так хорошо знаете японский? Вы всегда работали учителем? Почему вы решили прийти именно к нам в семью? — О, а вы любознательны, — улыбнулся Хёнджин, но на этот раз по-другому: уже более спокойно. — Мне тридцать один. У Ёнбока почти глаза на лоб полезли после первого ответа. — Тридцать один, — опустил он голову с выпученными глазами. Ён был полностью уверен, что Хёнджину — сто процентов — не больше двадцати пяти. — Я кореец, но учился и жил в Японии достаточно длительный период, — он вздохнул, покрутив очки в руках. Всё это время Ли продолжал внимательно разглядывать его. Нет...Это никак не может быть правдой, совсем. Его кожа идеальная, без единой морщинки или погрешности: ни прыщика, ни царапинки, ни одного шрама. Словно сошедший с тех самых исторических, тщательно срисованных прямиком из чьего-то воображения, картин. Но не из реальности. Шёлковые волосы цвета переходящего даже в спектр переспевшей шелковицы, а сложен как солдат — его тело выглядит крепким, подтянутым и до безумия подобным искусству. А в трудные времена редко когда можно было встретить местного жителя в такой хорошей форме. Всех забирали в армию. — Я подрабатывал учителем, но гувернёр — это более серьёзный шаг для моей профессии, — зачем-то уточнил Хван. — С тех пор, как Чосон стал зависим от Японии, абсолютно всем требуются усиленные занятия по японскому. Это выгодно, хоть мне и обидно за свою страну. А тридцать один...Это тебе сейчас кажется большим числом, но не успеешь оглянуться — и совсем скоро тебе будет столько же. — Мне всего шестнадцать, как может быть такое, чтобы резко стало тридцать один, как вам? — Ну...Цифры начисляются на твой возраст с той же скоростью, что цветущие деревья сбрасывают лепестки. Задумывался когда-нибудь? — Чем вы занимались в прошлом? — почему-то выскочило из уст Ёнбока. — Не думаю, что это самый лучший вопрос из заданных вами, — кивнул Хван, намекая, что с этой секунды лавочка «вопрос-ответ» закрыта. Он явно не желает делиться подобными подробностями с этим мальчишкой. Сколько там у них лет разницы? Пятнадцать? И плевать, что Ёнбок выглядит старше своего, а его гувернёр наоборот — младше своих лет. Потому что между ними слишком большая не просто интеллектуальная, а принципиальная пропасть. Какое-то время так думают они оба. Но первое впечатление на то и «первое», чтобы...Оказаться неправильным. Потому что этот Хван Хёнджин намного глубже и загадочнее, чем может показаться. А сам Ёнбок — намного умнее своих лет и лучше ожиданий, которых возлагают на него все остальные. — Надеюсь, теперь мы сможем приступить к уроку? — Да, — соглашается младший, всё ещё будучи ошеломлённым из-за возраста своего гувернёра. А ещё...Его прошлое — какое оно? И почему он ничего не говорит о нём? Есть лишь два варианта. Болезненное, или... Невероятно пугающее. *** Всё шло очень быстро — и время, и обучение, и подогреваемый интерес к предмету. Так к предмету или всё-таки...К Хван Хёнджину?.. Причина, по которой гувернёр Ёнбока был лучше всех, кого он когда-либо встречал — это факт того, что Хван ничего не ждал от него. Он не ожидал и не требовал. Не расстраивался, когда Ли делал глупые ошибки и мычал, заваливаясь головой на стол, тем самым нарушая все рамки приличия. И уже было плевать. А такое «плевать на важные мелочи» было возможно только с ним. Ни родители, ни сверстники, ни учителя в школе не могли заменить ему Хвана. Все те люди, что окружали Ли и старались сломать его, «вытянув вверх» выше возможного — остались на заднем плане и более не имели значения. Ёнбок начал обращать внимание на свои мечты и прислушиваться к своим желаниям. Ёнбок стал более самостоятельным в принятых решениях и наконец-то перестал плыть по течению. Он очень сильно подружился с гувернёром и буквально позволил на себя влиять лучше, чем любые уроки судьбы... Но в этом и была его ошибочная мысль. Судьба всегда во главе угла, потому что даже люди, встречающиеся в жизни — всего лишь её пешки для получения желаемого. Подтасуй их, как марионеток, и сдвинь череду событий случайной встречей. Но даже одно маленькое решение — эффектом бабочки — может изменить судьбу целой страны. И если ей захотелось изменить Ёнбока, именно Хёнджин стал самым лучшим и изощрённым способом для этого. А второй самой большой ошибкой послужило то, что Ёнбок неправильно обозвал чувства, которые испытывал рядом с Хваном. Он просто не мог представить, что между ними может быть что-то большее... Благодаря Хёнджину в Ёнбоке начали зарождаться нотки патриотизма. Если прежде он просто плыл туда, куда было сказано и особо не задумывался о судьбе Чосона, то сейчас это почему-то стало принципиальным вопросом. Ныне он мог складывать на японском целые предложения, читать книги и так далее, но ошибок было всё ещё много. Почему? Всё очень просто. Потому что ему всё ещё было необходимо присутствие Хвана. Смех за столом в отсутствие родителей, наблюдение за плывущими облаками, куча книг, попытка что-то приготовить вместе ради интереса и даже краюшек одеяла, который Хёнджин всегда подтягивал до ключиц Ёна перед сном, чтобы тот не мёрз из-за вечной привычки не накрываться до конца. Тайное прозвище, выросшее до «хён», — лишь бы никто не узнал об этом. — Начинаем, как только тот лист долетит до крайней линии, — голосит Ли, встав в позу перед бегом. — Ага, — ухмыляется Хван, вряд ли собираясь ему уступать. И...Как только лист приземляется на нужное место, Ли выкрикивает: — Побежали! И срывается с места подобно молнии. Их цель — небольшой холм спустя пару улиц. И чем ещё обычно занимаются ученик с учителем по выходным? Ёнбок бежит прямо, поэтому не может понять, куда делся Хёнджин, а его нигде не видать. Вот он и расслабляется, понимая, что место, где нужно будет остановиться, уже виднеется перед глазами. И младший уже готов радоваться своей победе, но нога не успевает провалиться в засыпанную листьями яму, а чьи-то сильные руки буквально оттягивают его тело на себя. Он падает куда-то в сторону, как оказалось — в руках хёна, который решил срезать путь и совершенно случайно увидел, как его подопечный вот-вот свалится в маленькую ловушку, которую, видимо, местные дети установили ради глупой шутки. Они кубарём катятся куда-то в овраг, ибо город остаётся позади, и, здорово потеревшись дорогой одеждой о зеленеющую траву, останавливаются на месте. Хёнджин, прежде сложивший руки и таким образом крепко обнимающий Ёна, дабы тот не поранился, немного ослабляет хватку. Улыбается широко и ясно, словно безоблачное небо. Словно самые яркие мечты младшего, нависает над ним. Руки по обе стороны головы Ли, и он почему-то тоже начинает смеяться. Глаза учителя влюбляют в себя с первых секунд, и Ёнбока впервые поражает, словно светлейший озарением... А это разве то, что называют дружбой? Разве это то, что называют семьёй? Мама говорила: это не жена, а учитель. И отчего-то именно сейчас становится понятно, что надо было ответить — ему вовсе не жаль по этому поводу. Смех Ёнбока в один миг прекращается. А что тогда называют любовью? — Хён...— вырывается из пухлых естественно розовых губ, а глаза судорожно слоняются от одной родинки на лице старшего к другой. Ён из абсолютно счастливой гримасы вдруг падает, словно в смертельный водоворот — но именно так по голове обычно бьёт осознанием. Такое ли оно страшное, каким кажется подростку? — Что такое? Вы ушиблись? — Хёнджин, даже несмотря на периодические тихие смелые обращения запрещённым ныне «хён», всегда сохраняет дистанцию и не позволяет себе обращаться к ученику как-то иначе, кроме как на вы. Почему это начинает обижать именно сейчас? Ёнбоку хочется закричать не просто «хён», а с приставкой «мой!», да так — чтобы услышал весь мир. Хёнджин тут же подхватывает его настроение и пытается выяснить, что случилось. И это «вы» чётко отбивается в сознании. У Ёнбока трясутся руки, которые он медленно поднимает и протягивает к старшему. Обе ладони с аккуратными и по-женски тонкими, маленькими пальцами — приземляются на его пиджак и сжимаются на уровне шиворота. «— Что происходит? Что я хочу сделать?» — единственный интересующий вопрос, что заел в голове у Ёнбока, но руки действуют как-то на автомате: механизм запущен и не намерен быть остановлен; всё же — ни одним из них. Над головой Хёнджина — переменно облачные небеса, что медленно передвигаются к северу. Ветер сильный, но такой тёплый и проникновенный, словно сама весна целует кости Ёнбока, да так, что хочется пообещать себе, что она станет вечной. Приятный запах свежести, мягкий свет солнца, и...Хёнджин. Самое ценное. А правда ли? Руки проницательного Хвана перехватывают кисти Ёнбока и тут же приковывают их к траве. Он смотрит сверху вниз, чуть хмурясь, как и секунду ранее. — И не думайте начинать всё сначала, — вдруг начинает посмеиваться он как ни в чём ни бывало. — Ваши родители будут переживать, если с вами что-то случится. Пойдёмте, обработаем раны. Ёнбок нервно сглатывает от прикосновения, но в ту же секунду на него снисходит осознание — Хван Хёнджин явно не видит в своём подопечном того, что младший видит в нём. Это и есть та самая... Односторонняя? *** Хван Хёнджин — это изящность во всём, что он производит. Движения, мимика и даже нежный голос; выше чем низкий Ёнбока, но всё равно отчего-то мужественнее, увереннее. Хван Хёнджин — это целая палитра не похожих друг на друга красок, которые удивительно сочетаются вопреки всем известным законам. Тридцатиоднолетний мужчина может веселиться с подростком, подобно ребёнку, словно он сам помнит своё детство, будто оно было вчера. Он может скрывать собственную боль — душевную и физическую — наравне с тысячей тайн. — Всё, — улыбается старший, закончив перевязывать запястье Ёнбока, что парень всё-таки случайно вывернул во время их «весёлого» полёта с холма. — Надеюсь, ваша рука будет в порядке. Пора заканчивать подобные игры, и... Снова этот свет ламп в комнате Ли, никаких посторонних и абсолютная тишина. Хван перед ним почти идеальный; и не опять, а снова. — Подожди, хён, — прерывает его Ён, игнорируя табун мурашек, пробежавшийся по собственной спине. — Мне показалось, что ты тоже ушибся. Так как Хёнджин всё ещё «на работе» рядом с Ёнбоком, в сердце младшего селится такое маленькое, но достаточно шершавое и раздражающее нутро чувство, потому что сигнализирует слишком навязчиво: соблюдай допустимое расстояние, не пересекай линию, не наступай босыми пятками за очертание границы — иначе пожалеешь. — Всё в порядке. — Нет, ты не понимаешь...— пытается объяснить Ён: — Я хочу...Помочь тебе... Хёнджин удивлённо вздёргивает бровью, но в ответ лишь тишина. Ён настойчив и своего добивается лишь одним взглядом. Именно поэтому спустя секунду его хён, сам того нехотя, стягивает с себя рубашку, оголяя подкаченный торс, и... Фарфоровую кожу, усыпанную миллионами мелких ранок, словно кто-то царапал папирус ножом. А вместе с ними — большие шрамы. — Где ты так ушибся?! — глаза младшего лезут на лоб. — Это не так важно, в жизни всякое бывает...— не признается старший, не спешит выходить на откровенный разговор. А вот Ён точно уверен, что он что-то скрывает. Парень рассматривает его тело неосознанно. С неловкостью, и...Даже со смущением. Хотя чего он там не видел? Тоже ведь мужчина — сейчас только, почему-то, хочется помочь обработать раны с наполовину закрытыми глазами. Ёнбоку почему-то хочется научиться исцелять одним прикосновением. И одной только мыслью излечить Хвана: каждую его рану, каждый шрам, причём не только из тех, которые находятся снаружи. — Не самое красивое тело, не так ли? — слышится слегка осипший голос. Хёнджин ожидает услышать что-угодно в ответ. Возможно, такой его вид, обладателя красивой обложки в виде лица, совсем не впечатлит Ёнбока. И может даже напугает. Но младший на полном серьёзе отвечает: — Очень красивое, — почему-то именно так. — Ты выглядишь как настоящий мужчина. Два глубоких пореза на уровне лопаток, словно однажды он лишился крыльев, упав с небес. И Ёнбоку хочется его поддержать, потому что он правда так думает...Хван Хёнджин. И даже если порезы и шрамы на теле считаются изъянами в Чосоне — Ли создаст свои собственные стандарты, каждый из которых будет откликаться миллиметрами всего хёнджиновского тела. Хван сидит к Ёнбоку, что держит мазь, спиной. И второй понимает, что такие раны от полёта вниз получить никак нельзя. Такие либо при травмах со стеклом, либо в случае с прямыми ударами холодным оружием. Нежность. Это слово можно до конца осознать, лишь увидев, как аккуратно Ён касается к спине Хёнджина. А та вздрагивает легко, почти незримо. И Ёнбок ощущает каждую, едва ли заметную реакцию. Но не останавливается. — Та яма метра два с половиной была, и упасть туда не самое лучшее,  что можно сделать, — почему-то говорит Хван, будто оправдывается. Ли не видит, но его глаза полны печали и слёз, которые он пока ещё не сможет пролить. Но «не видеть» — совсем не значит «не чувствовать». — Вы спрашивали о моём прошлом, помните? Ёнбок выдаёт уверенный положительный хмык: — Да. — Вы всё ещё хотите знать об этом? И снова утвердительное: — Да. И Хёнджин решается на этот рассказ, словно на прыжок со скалы. И даже не в воду, а в пропасть, явно надеясь на то, что его крылья всё же вырастут снова. — Я...Никогда не работал учителем прежде. Я солдат. И последнее монотонным эхом звучит в голове младшего ещё очень долго. — А после того, что случилось с Чосоном, я присоединился к революционерам, стал работать в разведке. Я знаю о той яме лишь потому, что мои люди установили её там. Я был здесь всё это время не из-за денег, а потому, что должен был слиться с толпой. И не вызывать ни толики подозрения у японского правительства. И все эти ранения — результаты заданий и борьбы за свободу Чосона. «Потому что каждый из нас готов отдать своё тело за то, чтобы в нашей стране снова воцарил мир» Ёнбок замер, прекратив касаться к спине Хёнджина. Он всё ещё не оборачивался, а Ли нервно сглотнул, услышав рассказанное, не до конца в это поверив с первого раза. Однако все эти порезы и раны на теле учителя были явным тому доказательством. Таких никогда не было у обыкновенных граждан, если они были живыми. Такие получают только смертники. — Ну что? Теперь вы наконец-то боитесь меня? — с маленькой частью сожаления и разочарования выдал Хёнджин. — Нет, — уверенно ответил Ён вопреки всему. — Все эти ссадины похожи на созвездия. А шрамы — на рисунки. И они ничуть не уродуют вас. Узнавая что-то новое о вашей жизни, — он всё же перешёл на подобающий, высокий стиль общения, и сам его голос тоже стал ещё серьёзнее: — Я начинаю любить вас лишь сильнее. Зрачки Хёнджина увеличились, и он резко обернулся, схватив Ли за ладонь, которой младший касался к его спине секундой ранее. — Что вы сказали? — Я сказал, что хочу узнать вас ещё лучше, — уверенно проговорил Ёнбок, — Несмотря на то, что каждый из рассказов не окажется радостным...Я говорю, что...Я... Почему-то, глядя в эти наполненные отчаянием глаза, но в то же время видя в их глубине не усохшую силу, Ёнбок понимает...Он сходит с ума. Напор силён, поэтому, не отводя свои — ещё совсем ребяческие — Ли не может совладать с собой, не может повторить сказанное секундой ранее. — Вы помните, как спросили, знаю ли я, что такое «нунчи»? — начал вспоминать их первые уроки Ёнбок, стараясь подобрать слова как можно лучше. — Я сказал, что знаю. «Нунчи» — это когда ты умеешь подстроиться под любого человека и ситуацию, правильно себя повести...И я подметил, что все вокруг годами выращивают в себе это умение. Однако...Вы оказались единственным человеком...Рядом с которым мне не пришлось кем-то притворяться или себя переделывать. Поэтому я говорю, что люблю вас. Я люблю вас, и я не хочу, чтобы вы беспокоились о том, что я знаю правду. Потому что чем больше я узнаю...Тем сильнее все это становятся...Все мои чувства... — Молодой господин...— и пальцы Хёнджина ощущались на собственных руках как никогда лучше, но когда он снова произнёс эти два слова... — Пожалуйста, — Ёнбок набрался смелости снова заглянуть ему в глаза. — Прекратите обращаться ко мне на «вы» и называть молодым господином. Я не хочу ощущать расстояние. — Ёнбок, — его взгляд тут же смягчился, Хван послушал младшего, принял его желание. — Пожалуйста...Скажи это ещё раз. «Скажи это ещё». И Ён нырнул в эту глубину с головой. Потому что глаза его были настолько же красивы, как и небо над столь дорогим ему Чосоном. — Я люблю тебя...Хёнджин... Вся нежность и трепет его маленького, но чувствительного мира была умещена в этих трёх словах. Весь существующий мир был спрятан в его имени. И ничего больше не имело значения. А ответом на эти три самые важные слова послужило нечто более серьёзное. Всего лишь одно решение, заставившее взрослого и уверенного мужчину, что никогда не творил подобного сумасшествия...Потянуть на себя ту самую кисть, которую крепко держал в руке. Ёнбок подобному не сопротивлялся, а лишь раскрыл удивлённые глаза. Поцелуй накрыл его губы подобно весенней буре. Подобной сильнейшему, сметающему на своём пути всех и всея, ливню, однако таким тёплым, что никогда не хотелось, чтобы этот момент заканчивался. Его нежные губы, сдавленный стон младшего в них, и оба сердца отбивают удивительно похожую мелодию. Она говорит: «Я люблю тебя. Я люблю тебя больше целого мира». Руки на шее, руки на подбородке, остром уголке скулы. Горячее дыхание, и без того наполовину оголённое тело Хёнджина становится ещё более желанным в глазах младшего. Ему всего шестнадцать. По Чосонским законам он не достиг совершеннолетия. Но с Хваном он не ощущает этой разницы. С Хёнджином ему не нужны никакие правила. Сильные хёнджиновские руки тут же бережно подталкивают Ёнбока на стол, что всё это время находился за ним. Поцелуй не размыкается, а лишь набирает свою силу. И у Ёна крышу сносит уже до конца, вместе со всеми предубеждениями. Хван нависает над ним, разводя его ноги так, что одна оказывается подтянута к себе широкой ладонью. Ёнбок чувствует твёрдое покрытие из дерева, но сверху — нежные руки старшего. И плавится, подобно мороженому, которое по доброте душевной закинули на раскалённую звезду — Солнце. Вот только эта звезда, сама выбрала Ли. Сама сделала его своей Вселенной. Хван на секунду замирает, лишь для очередной и самой важной встречи с глазами Ёнбока. Младший глядит на всё это со своего ракурса. И понимает, как ещё пару месяцев назад эта лампа с желтоватым оттенком его раздражала. А ныне приземлялась и так мягко очерчивала идеальнее черты лица Хёнджина — свет забивался в самые отдалённые уголки его тёмных зрачков, освещая их. И именно в них хотелось раствориться, как и во всем старшем. — Ты уверен, что правда испытываешь эти чувства ко мне? — говорит он. — Я остановлюсь прямо сейчас, пока ещё не поздно. Я сделаю всё, что ты захочешь. Скажи мне остановиться...Попроси меня не совершать ошибку, пока ещё не слишком поздно... Эти ключицы, широкие плечи, сильные руки. Ёнбок ощущает каждое замершее на нём прикосновение и ему хочется плакать. От счастья. Он протягивает руку, эфемерно касаясь щеки Хёнджина, и оставляет свой корпус на месте. Протягивает вторую руку, обхватывая щеку с другой стороны. Улыбается милому лицу своего возлюбленного. — Ты от меня теперь никуда-никуда, правда ведь? Я готов отдать тебе целый мир, Хёнджин, — молвит Ли без преукрас. — И поэтому не проси меня остановить тебя. Сделай со мной всё, что захочешь...Главное — не останавливайся, — а когда добавляет последнее, у Хвана словно все тормоза сносит: — Я люблю тебя. Он трёт большим пальцем кожу щеки, полностью растворяясь в моменте. Их губы снова сливаются в медленном поцелуе, руки танцуют в крепких и тёплых прикосновениях. Голова идёт кругом, сердце стучит как сумасшедшее. Говорят, что запретный плод сладок, но почему же он запретный...Кто придумал то, что настолько большая любовь может быть неправильной? Всё вокруг идёт ходуном, кружится, и мир Ёнбока снова взрывается, когда Хван поднимает его со стола и укладывает на кровать. Одним лёгким движением. Старший сверху, давит своим весом, но этим лишь вызывает больше желания. Прикоснуться, проникнуться, обнять и никогда не отпускать. Родители Ёна нанимали Хёнджина с мыслями о том, что их «времяпрепровождения» не может проходить именно так. Да и сам старший, действуя под прикрытием, никогда не думал, что всё может зайти в подобное русло. Он никогда не планировал этого прежде. Это выглядело смешно сейчас. Но в то же время было неимоверно важным для них обоих. Одно маленькое прикосновение — подобно электрошоку. Тысячи маленьких разрядов проходят под кожу, стоил только подушечкам шершавых пальцев прикоснуться к нужному участку. А у Ёнбока на каждом сантиметре участок отзывчивый, сам он податливый. Извивается в руках Хвана, словно не имеет больше никакой воли и не управляет своими инстинктами. Губы, а затем и язык Хёнджина на шее заставляет всё тело содрогнуться и ощутить, как в районе солнечного сплетения подгорает давно залежавшийся порох. А всем прекрасно известно, что случается, когда огонь встречается с ним. Огонь в данном случае — весь Хван. Прикосновения спускаются ниже, и вот, полные обожания и любви, оказываются на маленьких розовых сосках младшего. Он сдавленно стонет, ощущая движения. Хван аккуратно поправляет волосы, спадающие в его глаза, снова возвращаясь к поцелую. Бережно прикасается ко лбу, покусывает мочку уха после. Он старше, он опытнее — знает обычные эрогенные зоны и угадывает те, что обострены у Ёнбока. Ли успевает предупредить прежде чем станет поздно. — Это...Мой первый раз...— проговаривает он едва ли уловимое слуху. От этого не должно быть стыдно, не так ли? Но ему стыдно. Щеки впервые заливаются румянцем, но Ёну хочется заключить Хвана в объятья намного сильнее. Страх и смущения отступаются на задний план и просто испаряются на этом фоне. Сладкая истома затмевает глаза. — С мужчиной? — отстраняется Хёнджин на какие-то сантиметры, и этого хватает для того, чтобы Ли ощутил болезненную нехватку его в своей жизни. — Н..Нет, — выдыхает младший, — вообще. Хёнджин улыбается мягко. Каждый раз по-разному, но каждый раз — Ёнбоку. Для него и благодаря ему. Вселенная, придумывая самую красивую пару, должно быть, сразу же создала их. — Не переживай, — отвечает старший, пробегаясь по телу младшего эфемерным прикосновением. — Вся моя жизнь — твоя. Я никогда не причиню тебе боль. «Я никогда не уйду». Ёнбок верит. Ёнбок прикрывает глаза, обнимая того, с кем готов разделить жизнь. В будущем вся она, к сожалению, двигается не от дня рождения, а от этого дня. Если бы только сейчас Ёнбок знал, он бы смотрел на старшего, как на падающий лепесток — и не отвёл бы взгляд ни на секунду. Ибо только так ему бы могло показаться, что Хван рядом задержится немного дольше. Потому что на деле Хёнджин, пообещавший всегда быть рядом — исчезнет и больше не появится на пороге реальности младшего.