W 1,000,000

1:15 я джисон-а займешь по мелочи?

4:26 хан джисон ок 4:28 SH Bank Хан Джисон перевел на ваш счет ₩ 150 000.00 Чанбин вздрагивает от тихой вибрации телефона и отрывает голову от стола абсолютно дезориентированный. Свет настольной лампы режет глаза, и очертания предметов вокруг двоятся и расплываются в бледные пятна. Когда взгляд постепенно фокусируется, парень выдыхает медленно, расправляет мятую страницу тетради для конспектов и пробегается по строчкам, пытаясь понять, на чём остановился. От понимания легче не становится — оставшиеся четыре темы за два часа не разобрать, и в груди моментально зарождается паника, окутывает сыростью, пробирающей до костей, и заставляет замереть в нелепой беспомощности перед практически пустым листом, пока на краю стола снова не вибрирует телефон, выдёргивая Чанбина в едва осязаемую реальность. 4:40 хан джисон в субботу идешь с нами хен Чанбин прикусывает губу и несколько раз дёргает ногой. В следующие выходные подработка в кафе с семи утра, а через неделю тест по динамической оптимизации. Он уверен, его расписание не выдержит ночной тусовки и треснет по швам, потому что не в первый раз. Чанбин пишет в ответ короткое «извини, не могу», но палец так и не опускается на кнопку «отправить». Вместо этого он стирает сообщение, набирает новое, долго вчитывается в текст и снова стирает. Как он может сказать «нет», если, наконец, может заплатить за комнату благодаря младшему?

4:59 я заберете меня

Чанбин откладывает телефон и захлопывает тетрадь. Сейчас он уже ничего не успеет, и смысла сидеть и зубрить впустую, ловя последние минуты, он не видит. Чанбин гасит свет, и темнота успокаивающе окутывает комнату. Два шага вправо, и колени утыкаются в край кровати. Парень ложится на неё и даже не успевает задуматься о том, чтобы накрыться одеялом; спина дико ноет, но он засыпает, едва закрывает глаза. *** Чанбин не думает, что увидит кого-то из них до субботы, но Хёнджин отлавливает его ещё во вторник в коридоре университета и зовёт в кафе после учёбы. Чанбин нервно облизывает губы и отводит взгляд, не в том он финансовом положении, чтобы по кафе расхаживать. Но Хёнджин конечно же это знает. — Я плачу, — говорит он, и Чанбин, стискивая зубы, кивает, едва находя в себе силы встретиться с ним взглядом. Хёнджин улыбается радостно в ответ на молчаливое согласие, машет старшему на прощание и растворяется в толпе, спеша на занятие. Чанбин накрывает ладонями горящие от неловкости уши и отворачивается. В последний раз он платил за младших на свой день рождения, и для этого пришлось откладывать деньги почти месяц. Когда Чанбин возвращается в аудиторию и садится на своё место, он мысленно обещает себе, что закажет что-то одно и самое дешёвое, долго пытается успокоить жгучее чувство стыда внутри, но сосредоточиться на словах преподавателя всё равно не может. *** Чанбин давно не был в нормальном кафе, а не в забегаловках вроде того второсортного заведения, в котором работает, неделями через не хочу заливался бурдой из кофейных автоматов и заливал кипятком порошки с сомнительным составом из круглосуточного, поэтому сейчас его мозг внезапно оживает и разгоняется до ста всего лишь от одной чашки американо, и это ощущение кажется таким непривычным после бессонных ночей и вечной гнетущей усталости. Чанбин много говорит, много двигается и много шутит, будто пытается наверстать за дни своей невольной изоляции. Чанбин не любит быть один, никогда не любил. — Не спал три дня, клеил долбаный макет, а этот придурок так и не заплатил. Если не высплюсь сегодня, то просто откинусь. — Тебе и так тяжело, хён, а ты ещё и честный, — усмехается Хёнджин. — Вся моя зарплата чёрная. Если ты это называешь честностью… — То есть для тебя самое большое преступление — неуплата налогов, Чанбини-хён? Чанбин поджимает губы и тушуется, потому что под этим шутливо-снисходительным взглядом младшего, который хоть и не подразумевает ничего плохого, он внезапно действительно чувствует себя слишком простым и наивным. Но цель у Хёнджина другая. — Джисону повезло больше, чем нам, да? Он вырос в лучшем мире, у него всё есть, и всё равно бесится. Чанбин не хочет говорить что-то плохое про Джисона, но мысленно соглашается, потому что это правда. У него действительно есть всё, но он будто намеренно живёт так, чтобы это всё однажды испоганить. Каждый жаждет того, что не имеет, и Джисон хочет свободы. Чанбин это понимает, но всё равно никуда не может упрятать чувство несправедливости, медленно гложущее изнутри. — А нам приходится пахать или идти в обход, — продолжает Хёнджин, и в его голосе сквозит то же самое чувство, но Чанбин только молча опускает взгляд. Яркий солнечный свет просачивается сквозь стеклянные стены кофейни и мягко ложится на дерево стола, сплетается с предметами на нём, создавая вокруг них яркий ореол, а позади — густые тени. Чанбин касается одной из них и обводит её пальцем. — Кстати, не хочешь кое-что попробовать? — спрашивает младший, нервно клацая ногтями по своей чашке. — М? — Друг один моделей снимает. Платит нормально, за одну полную фотосессию можно заработать около пятидесяти тысяч вон. Чанбин отрывается от созерцания теней и поднимает заинтересованный взгляд с читаемым в нём недоверием: — Не по моей части, но в чём подвох? Это то самое «в обход», да? — Ну… да. Фотки у него не слишком хард, но довольно… откровенные. Лицо у тебя, конечно, не модельное, но там лицо и не надо. В последнее время мода на такой формат, и анонимность гарантирована, — усмехается младший. Чанбин хмурится, не понимая, как можно говорить об этом так. — Хёнджин, во-первых, у меня завтра собеседование в TRK, — отвечает он серьёзно. — А во-вторых, продавать себя, пусть даже так, это слишком. Что всех этих людей ждёт? Карьерный рост в порноиндустрии? Богатые покровители? Ничем хорошим это точно не кончится. Хёнджин удивлённо замирает и не может ничего сказать. Предложение было реальным, но по большей части шутливым, и в ответ он ожидал получить либо шутку, либо в нос, но точно не эту глубокую лицемерную лабуду. Внутри скребётся непонятное ему самому разочарование, такое, что видно невооружённым взглядом, но Чанбин слишком погружён во что-то своё, чтобы заметить, хотя и смотрит Хёнджину прямо в глаза. — Ладно-ладно, хён, прости. Я о том и говорю, ты же хороший и честный, не то что мы с Джисоном, аморальные животные, — неловко смеётся Хёнджин, хочет разрядить атмосферу, сменить тему, потому что, действительно, кто будет хёну такое предлагать, тем более их Чанбини-хёну. О чём Хёнджин только думал? Но когда он собирается пустить какую-то отвлечённую шутку, чтобы не испортить всё совсем, телефон Чанбина коротко вибрирует. Старший бросает быстрый взгляд на экран и тут же подбирается. — Чёрт… прости, мне на работу, — говорит он, подхватывает свой рюкзак и практически выбегает из помещения, едва не врезаясь в стеклянную дверь. Хёнджин смотрит ему вслед, а потом задумчиво переводит взгляд на чанбинову пустую чашку из-под кофе. *** Чанбин возвращается домой в два часа ночи, заваливается на кровать прямо в верхней одежде и с рюкзаком на спине. Он не ожидал, что нелепые слова Хёнджина засядут в его голове, что они будут пережёвываться, приправляться и зудеть на периферии. В кафе он отмахнулся от них так небрежно, но они вернулись, словно бумеранг, когда после слишком долгого, почти бесконечного дня он оказался в своей крохотной съёмной комнате наедине с заваленным конспектами и книгами столом, со шкафом, в котором не больше восьми вещей из секонд-хенда, с узкой скрипящей кроватью и с долбаным забракованным макетом на полу. Всё, что у Чанбина есть, он бы с радостью выбросил. Но то, что Хёнджин сказал про Джисона, про них, даже про пути в обход… Будто Чанбин об этом сам уже не думал тысячу раз, будто не искал выход там, откуда выхода точно не будет, будто не рассматривал все возможные варианты. Чанбин утыкается лицом в подушку. Глаза жжёт от сухого воздуха в комнате, голова раскалывается и спать хочется так сильно, что не хватит и жизни, что говорить о тех жалких часах, которые остались от этой ночи. Через тонкую стенку слышится бормотание пьяного соседа, похожее на низкое жужжание ржавого трубопровода. Чанбиново уставшее сознание цепляется за едва понятные слова и не может расслабиться достаточно, чтобы заснуть и получить хотя бы возможный минимум сна, который нужен ему, чтобы окончательно не свихнуться. Хочется плакать от беспомощности, злиться и пинать эту жалкую стену ногами, но так ведь нельзя, Чанбин же хороший. — Заткнись-заткнись-заткнись, — громко шепчет парень и зажимает ладонями уши. Все звуки приглушаются, и Чанбин слышит гудение крови, текущей по капиллярам. Глупо, но напоминает шум моря, к которому они с мамой когда-то очень давно ходили гулять практически каждый день. Он видит волнующуюся воду, сияющий золотом на солнце песок, слышит собственный звонкий смех и растворяется в эфемерном воспоминании. *** Чанбин нервничает так сильно, что приходится краем рукава стирать капельки пота с шеи и лба. Он впервые за несколько месяцев не пожалел денег на такси, лишь бы успеть, но всё равно опоздал. На метро было бы быстрее, чем на машине в пять часов вечера, но эта мысль приходит Чанбину в голову, когда он уже сидит в приёмной кадрового отдела TRK Electronics. Кабинет, в который его приглашают после, небольшой, всё-таки кадровый отдел не главный офис, но всё выглядит чистым и аккуратным, солидным. У стены стоят невысокие шкафчики, украшенные горшками с цветами (Чанбин не уверен, настоящие они или искусственные). В центре за столом у окна сидит мужчина едва старше самого Чанбина в выглаженном тёмно-сером костюме. Чанбин тихо здоровается и кланяется, неловко замирая на входе. Через долгих семь секунд мужчина отрывается от бумаг, разложенных по столу, поднимает на него усталый взгляд и кивает на стул напротив. Чанбин садится, нервничает ещё больше, чем прежде, и не может перестать дёргать ногой, но как только начинается разговор, его спина автоматически выпрямляется, а подбородок поднимается выше. Чанбин уверен в своих навыках и в своих словах, он к этому собеседованию готовился лучше, чем к экзаменам в прошлом году. — Для чего вы подавали заявку на эту должность? — Мне интересна работа, которая сплетает экономику и современные технологии, — точь-в-точь по заученному тексту, который они с Джисоном накатали неделю назад. Лучше этого только стишок про ромашки, написанный Чанбином в третьем классе средней школы. — В резюме указано, что ваши сильные стороны — упорство и отдача, верно? — Да, я прикладываю все возможные усилия, чтобы достичь желаемого результата. — Но вот представьте, если бы вам не платили, вам бы всё ещё нравилась эта работа? Хотя бы в абстрактном смысле? — Да, экономика практически моё призвание, — говорит Чанбин и улыбается чуть-чуть, почти искренне. Сейчас не время вспоминать об исписанных текстами листах, пылящихся в шкафу, и о десятках файлов *.cpr в глубинах памяти старого ноутбука. — Тогда для чего вам нужны деньги? Чанбин теряется на долю секунды. Они прописали ответ на это, Чанбин помнит, но вопрос всё равно звучит абсурдно и бьёт под дых; усмешка невольно срывается с губ на короткое мгновение. — Зарабатываю на учёбу в университете, — говорит Чанбин, потом, будто немного сомневаясь, добавляет: — … посылаю деньги матери, чтобы она ни в чём не нуждалась. Выражение лица мужчины напротив смягчается, и Чанбин мысленно ликует. Джисон говорил, что доля честности в нужном месте поможет надавить на жалость. Видимо, сработало. После ещё нескольких типичных вопросов его спроваживают стандартным «мы вам перезвоним», и Чанбин уходит, вежливо прощаясь. Он зависает в состоянии неопределённости, но в какой-то степени оно обнадёживает, потому что пока отказ не получен, можно верить, что у него действительно есть шанс. На улице слишком тепло для осени, нет даже лёгкого ветра, но Чанбин чувствует себя лучше здесь, среди людей и в духоте, чем в замкнутом прохладном помещении. Отсюда до работы ехать почти час, поэтому он не спеша прогуливается до автобусной остановки, вдыхая мягкий чистый воздух, пока может. Что за дурацкий вопрос, думает он, доставая транспортную карту из кармана брюк, деньги нужны, чтобы жить. *** Спать после занятий не вариант совсем, нет даже смысла приходить домой после университета, но Чанбин отчаянно хватается за эту символическую передышку, которая словно островок спокойствия в океане, захлёстывающем его со всех сторон. Ему едва хватает тридцати минут на то, чтобы перекусить, умыться и освободить рюкзак. Потом он ложится на узкую кровать и закрывает глаза. Чанбин балансирует на грани сна, чувствует, как реальность расплывается и путается, словно цветные стёклышки внутри калейдоскопа, не даёт себе упасть глубже, но когда это всё же происходит, его тут же вытягивает обратно бьющая битами по полусонному сознанию музыка. Будильник оглушительно звенит снова и снова, а потом замолкает, оставляя Чанбина наедине с его собственными мыслями. Ничего хорошего из этого обычно не выходит, поэтому он тут же поднимается, отбрасывая лишнее на задворки сознания. Парень подхватывает с пола рюкзак, бросает взгляд на своё отражение в зеркале, приглаживает растрепавшиеся волосы и быстрым шагом направляется на выход; игнорировать четыре повтора сигнала было слишком, а штрафные за опоздание ситуацию не улучшат. Чанбин бежит до остановки и едва успевает запрыгнуть в свой автобус. Он сразу бредёт в конец салона, чтобы сбросить рюкзак и, наконец, отдышаться. В горле сухо, сердце бешено стучит, будто пытаясь пробиться через грудную клетку, но самое худшее — боль в правом боку, которая не проходит даже через две остановки. Но несмотря на невыносимую духоту в салоне, особенно после короткого забега, Чанбин всё же умудряется поспать, не пропустив ни пересадку, ни свою остановку. После двух лет подобной беготни внутренний таймер работает с точностью до секунды, а тело помнит каждый поворот. На улице жара, но после густого и тяжёлого воздуха, заполнившего автобус, она кажется оазисом, поэтому Чанбин даже рад, что от остановки до кафе идти не меньше пятнадцати минут. Чанбину уже почти всё равно, что он опаздывает, его едва хватает на то, чтобы идти быстрым шагом, и он не хочет бездарно растрачивать крупицы энергии от сна, которые заполучил ценой благополучия спины и шеи. Он приходит впритык, не настолько рано, чтобы похвалили, но и не настолько поздно, чтобы оштрафовали. Юнхён смотрит на него, всего взъерошенного и с мокрой рубашкой, с сочувствием. Чанбин поджимает губы. Если бы сочувствие можно было бы обменять на деньги, он бы уже давно мог позволить себе купить это кафе и ещё два через дорогу. В будни посетителей не так много, как в выходные, но Чанбину всё равно кажется, что каждый из них будто бы забирает вместе со стаканчиком дешёвого кофе часть его собственной энергии в обмен на помятые купюры, которые парень аккуратно складывает в кассу. Чанбин никогда не любил быть один, ему люди нужны, как воздух, но постепенно учёба и бесконечные подработки сделали из него асоциального фрика. Один за другим он потерял контакты всех старых друзей, обещавших звонить даже из гроба. Кто знал, что жизнь в Сеуле гораздо запарнее смерти. Родителям и сестре Чанбин не решается звонить сам, потому что не знает, что сказать, или как сказать о том, что их хороший и умный подающий надежды ребёнок, который мечтал о чём-то значимом, разменял свою мечту ещё на первом курсе. Как сказать о том, что он провалился, что занимается не тем, чем хочет, потому что в реальности его мечта не такая уж и значимая, потому что она эфемерна в сравнении с постоянной нуждой в деньгах и крыше над головой. Продай своё время, свою энергию, свои идеи, себя и получи гроши, которых не хватит и до конца недели. Он недостаточно хорош, недостаточно талантлив, недостаточно старается? Тогда почему ничего не выходит? Почему? Чанбин оглядывает кассу, дешёвые пластиковые столы в зале, кофейные пятна, людей, таких ярких и цветных, но однообразных в своей массе, и чувствует, как тошнота подступает к горлу. *** Бывают дни, когда тишина и темнота не спасают, не обволакивают в кокон спокойствия и не укрывают заботливо от всего мира в своих объятиях, потому что иногда мир со всей своей жестокостью и несправедливостью вовсе не там, где гудят автомобили, не там, где люди живут и работают в зданиях-муравейниках, и не там, где пыль оседает в лёгких миллионов, а в одной твоей голове. Чанбин долго ворочается, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, но потом не выдерживает их гудения и достаёт телефон из-под подушки. Яркий экран почти ослепляет, и парень жмурится, постепенно привыкая к свету, палец неуверенно замирает над поисковой строкой. Чанбин несколько раз проговаривает шёпотом в тишину «просто узнаю и всё», словно оправдываясь перед кем-то, перед самим собой, и вводит запрос. Он открывает первый попавшийся сайт, выдыхает медленно и пролистывает страницу в поисках нужной информации, стараясь игнорировать откровенные фотографии между блоками текста, но в один момент взгляд автоматически цепляется за фотографию обнажённого симпатичного шатена в белых чулках, сидящего с широко разведёнными ногами. Чанбин невольно облизывает губы и сглатывает, почти забываясь. В двадцать два года в порно нет ничего нового и удивительного — красивая картинка, чтоб встал быстрее и чтобы дрочить было приятнее. Но когда в глубине подсознания, там, где нет ничего, кроме загнанных и сплетающихся друг с другом плотных теней, появляется мысль о том, чтобы стать этой картинкой, всё выворачивается наизнанку. Он усилием воли представляет себя на месте этого парня, в таких же обтягивающих чулках, позирующим для какого-то сайта с тысячью рекламных блоков и всплывающих уведомлений, там, где на его фотки и видео будут дрочить десятки людей от прыщавых подростков-девственников до… Чанбин закрывает вкладку и бросает телефон в сторону, тяжело дыша. Он ничего не сделал, но даже сама мысль оставляет после себя мерзкое липкое и грязное чувство. Чанбина тошнит от этого ощущения по какой-то причине знакомого, и он ненавидит себя уже за то, что задумался о таком, потому что это слишком… позировать и улыбаться всем этим неизвестным людям по ту сторону. Именно то, что он делает каждый день. Внутри Чанбина поднимается злость, тени не любят прятаться, когда их подсвечивают ярким светом, кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Чанбин обещает себе, что это не будет продолжаться вечно, что всё изменится, что его усердие и бессонные ночи окупятся. Обещает себе, что когда у него будет достаточно денег, чтобы отправить на свалку все вещи в этой комнате, он сожжёт всё нахрен. *** — Уходишь? — Да, мам, я к Хёнджину, — бросает Джисон и прихватывает лёгкую куртку. После долгой и изматывающей жары в Сеуле неожиданно наступила осень. Женщина кивает в ответ, и в глазах проскальзывает одобрение, но потом её брови снова нахмуриваются: — А тот… Чанбин тоже будет? Джисон стискивает зубы, чтобы ненароком не сказать лишнего, и наклоняется завязать шнурки в оправдание этому своему молчанию. — Джисон-а, я знаю, вы уже давно дружите, но ты это всё перерос… Джисон не хочет спорить, поэтому просто неопределённо машет рукой и выходит из дома. Он достаёт ключи от машины и сразу бросает рюкзак с вещами на заднее сиденье. Когда он добирается до Хёнджина, тот почему-то ждёт прямо на улице и, видимо, уже давно, потому что выглядит абсолютно промёрзшим в своих узких дырявых по моде тёмных джинсах, в одной свободной белой рубашке с парой расстёгнутых пуговиц и с небольшой кожаной сумкой через плечо. Одежда не дешёвая, но и не слишком дорогая; Хёнджин однажды сказал, что на некоторых даже брендовая одежда смотрится, как лук для огорода, и он своё место «где-то посередине» знает. — Хан Джисон, я чуть не окочурился, — говорит Хёнджин первым делом, когда садится в машину, будто это младший виноват в его странном выборе одежды. Джисон выруливает на дорогу и только посмеивается над тем, как Хван медленно распластывается по сиденью, оттаивая во всех смыслах этого слова. В машине тепло и сухо — заебись, по мнению Хёнджина, но на светофоре Джисон всё равно снимает с себя куртку и протягивает её старшему, встречаясь с молчаливым недоверчивым взглядом. — Вернёшь потом, — говорит он, и Хёнджин всё же неуверенно забирает вещь из его рук. Когда загорается зелёный, Джисон уже не видит, как старший набрасывает на себя куртку, но прекрасно слышит довольное оханье и улыбается. — Как родаки? — спрашивает Хёнджин после недолгого молчания. — Повезло, папы дома не было… Только мама опять про Чанбина начала. Он самый нормальный из нас троих, а она почему-то его не выносит. — У хёна есть эта… пугающая аура, — говорит Хёнджин задумчиво. — Но она совершенно бесполезна. Умей он ею пользоваться, ему было бы намного легче. В его голосе сквозит едва заметное сожаление, и Джисон хмурится. — Не пробовал его к себе пробить? — Он же такой честный, нас всех сдаст, — отвечает Хёнджин. — Поэтому я предложил ему кое-что другое. Когда Джисон узнаёт что именно, смеётся на весь салон, запрокидывая голову. Хёнджин комичность ситуации тоже оценивает, но одёргивает младшего, нельзя же так безалаберно вести машину. — Хотя не думаю, что хён пойдёт на это, — говорит Джисон уже серьёзнее. — Он же хороший. Но ты прав, ему это больше подходит, чем дурь толкать. Хёнджин кивает, а потом заговорщически ухмыляется. — Вообще-то вчера я игрался с его телефоном и залез в историю. Хён искал инфу на эту тему, представляешь? Наверное, потом сам себе лекцию о чести и морали читал, — фыркает Хёнджин, — а то мне ого-го какую завернул. Джисон снова смеётся, но ставит себе мысленную пометку. Когда машина заворачивает в какие-то дворы и останавливается, Хёнджин озадаченно переводит взгляд на младшего. — Переодеться надо, — отвечает Джисон на молчаливый вопрос. Он включает свет в салоне и неуклюже перелазит на заднее сиденье. — Ни хрена себе ты конспиратор, — хмыкает Хёнджин. — Ну, родители начали подозревать, что в таких шмотках обычно не к лучшему другу едут, пришлось чуть ли не в домашнем идти. Джисон снимает с себя футболку и бросает её куда-то под ноги. Хёнджин тут же отводит взгляд, раздумывает недолго, нервно кусая губы, а потом набирает воздуха в лёгкие вместе с решимостью. Он не хотел этого признавать, но Чанбини-хён, несмотря на всю его нелепую наивность, был прав в одном — выбрав однажды между обрывом и горой первое, Хёнджин теперь может только падать вниз. Но если так он может помочь и себе, и хёну, что ему остаётся? Хёнджин уже зашёл слишком далеко, чтобы остановливаться сейчас. — Помнишь, ты мне предлагал пятьсот тысяч? — говорит он, и Джисон угукает в ответ, доставая из рюкзака аккуратно сложенные явно недешёвые шмотки. Тогда они едва были знакомы, и Джисон просто хотел выбесить перетянувшего на себя всё внимание однокурсников парня. — Но ты и тогда, и сейчас без меня прекрасно справляешься. У тебя есть с собой? — Ты сказал, когда с тобой, брать только траву. — Но ты же всё равно взял и что-то потяжелее, да? — усмехается Джисон, раскладывая одежду. Хёнджин прикусывает губу и снова опускает глаза, словно нашкодивший пёс. — Я и так знал. Просто осторожнее, ладно? А то нам всем потом достанется. Хёнджин кивает быстро-быстро и продолжает, пока не передумал: — Но… я о другом. А если я соглашусь… можешь дать мне миллион? Прямо сейчас? Джисон, наконец, поднимает на него полный недоумения взгляд, и это было бы забавно, будь они в другой ситуации. Он смотрит, не моргая, пытается понять, не шутка ли это, а потом оглядывает Хёнджина с головы до ног, просто по привычке, оценивающе. — Но я и так могу тебе денег дать, если надо, — всё же неуверенно говорит Джисон. Он всегда думал, что они трое похожи друг на друга намного больше, чем хотят признавать. Гордые, упрямые до смешного, зацикленные на себе и не любят быть в долгу. Но ещё он знает, что даже таких людей деньги делают послушными и податливыми, управляемыми. — Я подготовился, — говорит Хёнджин, голос тихий и низкий, и у Джисона от него мурашки по телу. Хёнджин, хоть и нервничает, знает, что нужно делать, поэтому слегка наклоняет голову, чтобы ключица чуть обнажилась, знает, что нравится Джисону, поэтому медленно проходится языком по губе, знает, что у младшего в машине всегда есть наличка, поэтому растянул себя ещё дома, перед выходом. — Поэтому можешь прямо сейчас. — Бля, Хёнджин, ты… — выдыхает удивлённо Джисон. Старший довольно улыбается, знает, что это «да». Уверенность возвращается, хоть руки и дрожат немного. Он выключает свет и перебирается на заднее сиденье к Джисону, вероятно, примяв в процессе его фэнси-одежду. — Чанбин нас убьёт, — шепчет Джисон в губы Хёнджина, но всё равно тянет его к себе на колени. — Весело, да? *** Работать одному в выходные с самого утра — за гранью возможного. Чанбин ненавидит оставаться наедине с внушительной очередью, но выбора у него нет; Юнхён, извиняясь через каждые два слова, говорит, что не придёт, но обещает, что отправит вечером Сонхёна, чтобы Чанбин мог спокойно свалить. Чанбин чудес давно не ждёт, поэтому благодарен хотя бы за это. Парень отключает мысли, позволяя внутреннему автопилоту делать монотонную заученную до мелочей работу: поздоровайся, прими заказ, сделай кофе, отнеси покупателю, получи деньги, выбей чек, поблагодари, улыбнись и скажи приторным голосом «хорошего дня, заходите ещё». Не так уж и сложно, если не пятьдесят раз за день, если без повёрнутых на собственном самомнении клиентов, если без скандалов, без не оплативших заказ подростков и без сбоящих кофемашин. Автопилот Чанбина отключается ближе к шести вечера, когда подавлять жужжащее на периферии беспокойство становится практически невозможно. Сонхён опаздывает на тридцать семь минут, а это почти час, но Чанбин давит в себе раздражение, потому что тот зелёный ещё, на первом курсе, и вообще не обязан был приходить. Когда парень всё же появляется в дверях, весь красный и запыхавшийся, Чанбин не может злиться совсем, наспех даёт наставления, хлопает по плечу напоследок и спешит домой. Времени хватает только на быстрый душ и на одеться. Чанбин выбирает из шкафа тёмно-синие джинсы и бежевую кофту — от осени впервые повеяло холодом — а потом забирается на кровать с ногами и достаёт телефон.

21:17 я ты где?

21:25 я ХАН ДЖИСОН 21:34 я я тебя похороню у себя во дворе даже если для этого придется рыть яму в асфальте

Чанбину редко приходится кого-то ждать, так получается, что ждут чаще всего именно его. Но сегодня Вселенная бьёт все рекорды, заставляя его ждать кого-то уже в третий раз. Чувство раздражения бурлит и поднимается всё выше, но выплеснуть его не на кого, поэтому оно гаснет и растворяется в слишком привычной усталости. Когда на улице коротко сигналит машина, Чанбин открывает глаза и моргает несколько раз, пытаясь стряхнуть остатки дрёмы. Он с минуту сонно таращится на приглушённый свет фонарей, льющийся из приоткрытого окна, а потом ёжится от холода. Ещё через минуту парень, наконец, поднимается с кровати, подбирает телефон и вываливается на улицу, еле передвигая ногами. — Я, блять, вас ненавижу. Чего так долго? — Джисон просто конспиратор, петлял, как мог, — отвечает Хёнджин с заднего сидения. Чанбин вздыхает, но возразить ничего не может, у богатых свои заморочки. Он пристёгивается, игнорируя фырканье младшего, и закрывает глаза, чтобы фары встречных машин и уличные фонари не слепили глаза. Университет сблизил его с Хёнджином и Джисоном цепочкой случайностей, и Чанбин знает, чувствует, что если бы не эти случайности, они бы никогда не пересеклись, слишком разные во всём. Но есть ли сейчас у Чанбина выбор? Они, как вещи в его комнате, других у него просто нет. Чанбин слышит на периферии громкий голос Джисона и звонкий смех Хёнджина, разливающийся на весь салон, и думает, что, может быть, может быть, их двоих он всё же оставит в своей будущей лучшей жизни. *** Когда-то быстрое, постоянно подгоняющее его и крепко сдавливающее горло время почему-то теперь течёт медленно и бесцветно. Даже соджу не помогает совсем, только притупляет что-то поверхностное и неважное. На первом курсе всё было каким-то другим, даже с двумя подработками и отсутствием сна жизнь казалась яркой и живой, как детские рисунки Чанбина, которые его мама каждый раз складывала в волшебную, как она говорила, коробку. А сейчас… сейчас Чанбин слишком устал, и всё вокруг напоминает разве что цветные разводы мелков, оставшиеся после дождя на асфальте, — мутные, нечёткие, с едва проглядывающимися очертаниями, непонятно что это вообще и зачем. Хёнджин где-то растворился минут пять назад… или час, Чанбин точно не уверен. Зато Джисон по-прежнему сидит рядом с ним на диванчике предоставленной ему VIP-комнаты и заботливо подливает старшему алкоголь каждый раз, когда рюмка пустеет. А потом даже протягивает неизвестно откуда взявшийся косяк. Трава помогает расслабиться и выдохнуть, по напряжённым и зажатым от стресса и неправильного положения мышцам проходится тепло, и они постепенно размягчаются, словно пластилин. Чанбин облокачивается о спинку диванчика и позволяет себе ненадолго выпасть из реальности. Пару минут ему думается, что не всё так плохо и, может, когда-нибудь даже станет терпимо, а потом все мысли совсем исчезают из головы, и эта тишина в нём самом приносит такое облегчение, несмотря на то, что в воздухе гремят биты танцевальной музыки. — Хён, — слышит он сквозь туман. Рука Джисона вдруг оказывается на его щеке, потом спускается к шее и скользит по груди. От тёплых лёгких прикосновений сразу становится как-то хорошо. — Хён, ты такой красивый сейчас. Чанбин смеётся и даже не знает, отчего. То ли от того, что это говорит Джисон, то ли от того, что давно не слышал этих слов. — Я, правда… правду говорю… Чанбини, ты очень… Чанбин чувствует руку на своём бедре и то, как Джисон утыкается носом в его шею, а потом медленно касается её губами. — Что ты делаешь? — спрашивает Чанбин глухо, всё ещё объятый лёгкой дымкой. — Перебрал? — Может быть… — отвечает младший, обжигая горячим дыханием, а потом прикусывает кожу на шее Чанбина и лезет рукой под кофту. Прикосновения с каждой секундой становятся всё явственнее и прорываются в сознание Чанбина даже сквозь туман опьянения. Ему вдруг становится слишком жарко, душно, тесно, и он хочет отстраниться, но по-дурацки замирает с ладонями на плечах Джисона. В глазах непонимание смешивается с нарастающей тревогой, но младший не видит, терзает кожу на его шее и оттягивает кофту на плечах, чтобы получить больше. — П-перестань. Чанбин сам не узнаёт свой голос, жалобный и тихий, больше похожий на скулёж. Он старше, крупнее и совершенно точно сильнее, но тело его не слушается, замирает покорно под чужими прикосновениями, словно парализованное, пока Джисон сам не отстраняется чуть-чуть: — Я знаю, чего ты хочешь, хён. Я могу заплатить, много. Больше, чем кто-то ещё. От этих слов внутри Чанбина что-то взрывается яркой огненной вспышкой. Он снова чувствует злость и обиду, и они сжигают его изнутри уже так давно, что сейчас почти вырываются за его пределы, выводя из беспомощного оцепенения. Из всего, что можно было сказать, почему Джисон выбрал именно это? Неужели в итоге только деньги и имеют значение? Чанбин сбрасывает с себя руки Джисона, с облегчением чувствуя силу в своих собственных, и поднимается. От резкой смены положения в ушах звенит, а перед глазами темнеет, но Чанбин не останавливается, не слышит, что говорит Хан, когда пошатываясь выходит из комнаты в оглушающую какофонию звуков. Чанбин долго бредёт между людьми, пока не осознаёт, что понятия не имеет, где находится. Он чувствует случайные толчки танцующих и просто мимо проходящих людей и удивляется, как до сих пор не оказался под их ногами. Кажется, проходит целая вечность, когда чья-то ладонь хватает его за руку, и Чанбин испуганно распахивает глаза. Уходит несколько секунд, чтобы в мерцающем свете узнать Хёнджина. — Чанбини-хён, ты что, потерялся? — говорит он, вытягивая его из толпы, и Чанбин чувствует благодарность. — Да. *** Квартира Хёнджина, которую он купил в прошлом месяце, чуть больше той комнатушки, что снимает Чанбин, но кажется менее обжитой. Только то, что нужно: кровать, небольшой шкаф для одежды, телевизор, микроволновка, кухонный стол и холодильник. Ни рабочего стола, ни стульев и голые стены, но Чанбин удивляется, как младший смог позволить себе и то, что есть, не говоря уже о квартире. Хёнджин включает телевизор на первый попавшийся канал, достаёт какие-то закуски из пакета под столом и две бутылки соджу из холодильника. Чанбин не уверен, стоит ли ему пить ещё, но всё равно берёт из рук младшего бутылку и делает несколько глотков. Потом он садится на кровать и откидывается назад, облегчённо выдыхая; всё тело горит от выпитого, и холодная стена приятно холодит кожу даже через плотную ткань кофты. По телевизору идёт какой-то зарубежный фильм, вроде комедия, но Чанбин не может сказать точно, потому что всё, на чём может сфокусироваться его взгляд, — это очертания телевизора, но никак не прыгающая каждые три секунды картинка. Уже через две минуты веки начинают закрываться, и Чанбин слишком устал, чтобы этому сопротивляться. — Хён, — зовёт Хёнджин тихо, и Чанбин почти славливает неприятное дежавю. Он нехотя открывает глаза и лениво поворачивает голову в сторону младшего. — М? — Хочу тебе кое-что предложить. — Да не буду я сниматься у твоего друга, — смеётся Чанбин сонно, но в глазах младшего не видит ни намёка на весёлость, и от этого чувство тревоги внутри только усиливается. Он вдруг замечает, что Хёнджин выглядит абсолютно трезвым, в отличие от него. — Нет, это… кое-что личное. Младший смотрит на него таким странным отчаянным взглядом, что становится совсем неуютно. — Да скажи уже, — Чанбин садится прямо и выжидающе смотрит на Хёнджина. Тот мнётся недолго, теребит в руках низ своей рубашки, а потом вдруг тянется к нему, легко касается шеи, и Чанбин понимает: после того, что делал Джисон, наверняка остались следы. — Это не… не то, — бормочет Чанбин тихо, в голове снова беспорядок, и он чувствует себя так, словно проваливается куда-то всё глубже и глубже без возможности остановиться. — Хорошо, потому что я хотел спросить… — начинает Хёнджин, но потом снова замолкает. — Да что?! — ворчит недовольно Чанбин. Метаться между паникой, усталостью и раздражением, соскальзывая с одного на другое, — не лучшее на свете занятие, особенно когда живёшь так каждый день. — Не хочешь со мной… переспать?.. — почти шёпотом заканчивает Хёнджин. Чанбин замирает, а потом моргает несколько раз, но реальность остаётся реальностью, пустой и абсурдной. — Ч-что?.. — Я могу тебе помочь деньгами, хён. Могу дать миллион. Пожалуйста, позволь мне? — говорит Хёнджин, очерчивая тёмные следы на его шее, будто действительно просит, будто действительно хочет. — Зачем? — спрашивает старший, и сам не знает, почему. Может, надеется на что-то другое, на что-то лучше, чем то, в чём они все погрязли, а может потому, что Хёнджин ему даже немного нра-вит-ся, и это самое нелепое во всей этой ситуации. Но Хёнджин только неуверенно пожимает плечами. У Чанбина в лёгких что-то щекочется и зудит, он смеётся громко, практически оглушительно, не способный обработать эту абсурдную информацию адекватно. Хёнджин вздрагивает и испуганно отдёргивает руку, на что старший только фыркает. — Лимон, говоришь? А давай. Только покажи деньги сначала. Хёнджин удивлённо распахивает глаза и неуверенно поднимается с кровати. Он подбирает оставленную на столе кожаную сумку, достаёт из неё полиэтиленовый пакет с купюрами и кладёт его на край кровати. Чанбин удовлетворённо кивает и хлопает по месту на кровати рядом с собой. Когда они целуются на пробу, это дико неловко. Чанбин сказать сказал, но совсем не уверен, что у них что-то вообще выйдет, тем более при таких обстоятельствах. Но Хёнджин быстро приспосабливается, проталкивает язык ему в рот и сразу же тянется к низу кофты старшего. Без неё в квартире прохладно, без штанов — тем более, но Хёнджин тут же расстёгивает его джинсы, а потом стягивает одежду и с себя. Кожа на спине покрывается мурашками, Чанбин ёрзает, совершенно не уверенный больше в своём решении, но Хёнджин не даёт ему времени на раздумья. — Чего тормозишь, хён, штаны, — говорит младший почти недовольно, вновь обретая контроль и былую уверенность. Чанбин кивает и раздевается полностью. Хёнджин снова целует его в губы, а потом оставляет беспорядочные мокрые поцелуи по всему телу. Должно было быть приятно, должно было быть даже лучше, чем Чанбин представлял когда-то давно, когда они трое только познакомились, но сейчас это почти мерзко, и Чанбин давит в себе желание поморщиться и увернуться. — Как тебе нравится? — спрашивает Хёнджин, снова встречаясь с ним взглядом, и Чанбин теперь даже не уверен, с чего младший вообще беспокоится об этом. Он молча переворачивается на живот, потому что так будет проще, и Хёнджин не возражает. Чанбин стонет громко, может, слишком притворно, но играет настолько хорошо, что в один момент стоны перерастают практически в настоящие. Чанбин не думал, что у него вообще встанет, но в паху тянет горячо, и парень тянется рукой к члену, чтобы играть до конца. Где-то на периферии появляется мысль, что, может, ему действительно стоило идти в порно. Где Хёнджин пропадал весь вечер? Откуда у Хёнджина взялся миллион вон? Почему он был в куртке Джисона? Чанбин старается не думать совсем, выключить свой мозг, как шумящий на фоне телевизор, но внутренний голос в голове становится всё громче и назойливее. Растягивающиеся мышцы неприятно саднят с непривычки, и из глаз на застиранную простыню капают слёзы, но всё тело при этом наполняет острое больное удовлетворение. Чанбин никогда не думал, что можно испытывать столько противоречащих чувств одновременно с такой силой: от сладкого томления во всём теле и ноющей тянущей боли в груди до отвращения и жалости к самому себе, от ненависти и до тупого слезливого отчаяния. Они смешиваются в нём, как краски, от ярко-жёлтого, до красного и отвратительного бурого, давят изнутри так сильно, что Чанбин думает, что его разорвёт на части, но когда он неизбежно приближается к этой точке взрыва, всё вокруг и внутри смешивается в грязно-серый, и он перестаёт чувствовать что-либо совсем. *** Когда Чанбин открывает глаза, видит только белый потолок чужой комнаты. Ему не хочется идти домой. Если честно, больше вообще никуда не хочется, но ему совершенно точно хочется уйти отсюда. Хёнджин спит, закутавшись в одеяло, и Чанбину не нужны неловкие разговоры, поэтому он собирается настолько тихо, насколько позволяет ему его неуклюжее тело. Он быстро одевается, подбирает пакет с деньгами с пола и кидает его в старый рюкзак Хёнджина, валяющийся у стены. Входная дверь тихо щёлкает, но младший так и не просыпается. Чанбин не идёт к остановке, бредёт пешком так долго, что ноги начинают болеть, пока не оказывается у какой-то станции метро в совершенно незнакомом ему районе. В рюкзаке миллион вон, а он едет на метро. Смех невольно вырывается из груди, но он и не хочет его больше сдерживать, хотя пассажиры вокруг осуждающе оглядываются. Чанбину плевать, свою черту морали он уже переступил, и теперь остаётся только падать до тех пор, пока не разобьётся. На телефоне четыре пропущенных от Юнхёна, который остался один у кассы в воскресное утро без какого-либо предупреждения, и два — от Джисона. Ему нужно в душ, одежда липнет к телу, и хочется стереть с себя остатки прошлой ночи, но себя самого не сотрёшь, и ноги сами несут его к младшему. У семьи Хан дома всё стерильно чистое, и даже на полу ни пылинки. На стенах — картины, которые висят там просто потому, что стоят бешеных денег. Никто из этих людей даже не смыслит в искусстве, один Джисон худо-бедно может сыграть на фортепиано что-то простенькое вроде Черни, но на званых ужинах здесь всегда играют профессиональные скрипачи из сеульского филармонического оркестра. Входная дверь оказывается не запертой, и в гостиной никого нет. Чанбин облегчённо выдыхает, потому что мать Джисона тоже смотрит на него этим приевшимся ему взглядом со смесью жалости и неприязни. Этот взгляд Чанбину хочется стереть из реальности даже больше, чем бесконечные насмешки неудачников из старшей школы. Чанбину вдруг снова становится смешно, почти до боли в груди, но теперь он позволяет себе раствориться в этом ощущении, позволяет ему поглотить себя полностью. Когда он поднимается на второй этаж и входит в комнату младшего, Джисон лежит на своей кровати, привычно уткнувшись в телефон, и даже не оборачивается на звук открывшейся двери. Он бросает рассеянный взгляд в сторону старшего, только когда рюкзак с тихим глухим ударом падает на пол. — Чанбини-хён? Ты чего здесь?.. — удивлённо начинает Джисон. Договорить он не успевает, Чанбин хватает его за ворот футболки и стаскивает с кровати на пол. Пальцы младшего впиваются в его руку практически мёртвой хваткой, безуспешно пытаясь отодрать её от себя. — Какого хрена?! — вскрикивает испуганно Джисон. Чанбин и сам не знает, какого хрена он творит, но знает, что ему это нужно. Ему нужно хотя бы на короткий момент почувствовать себя лучше, сильнее, почувствовать себя… менее собой. Он замахивается и бьёт младшего по лицу снова и снова, пока костяшки не начинают саднить, пока лицо Джисона не превращается в тёмно-красное месиво. Но только когда хватка на его руке слабеет, он отпускает запачканную кровью футболку из своих пальцев. Он с наслаждением смотрит, как Джисон дышит с надрывом, как давит всхлипы, откашливается, а потом еле приподнимается на локтях. — Ты охуел? — хрипит младший и сплёвывает кровь, скопившуюся во рту. Чанбин удовлетворённо кивает в ответ, достаёт из рюкзака пакет и вываливает его содержимое на пол рядом с Джисоном. Несколько бумажек тут же окрашиваются в красный, и смотреть на это почему-то слишком приятно. Теперь он их понимает. — Ничего, я же заплатил, — бросает Чанбин, пересекаясь с непонимающим взглядом младшего, перед тем, как выйти из комнаты. На улице светит солнце, и Чанбин щурит глаза. Снова быть на мели почти успокаивает, так гораздо привычнее, легче, будто это его собственная мазохистская зона комфорта. Главное, чтобы мелочи в карманах хватило на метро, и жизнь продолжится как прежде. Чанбин уже тянется к карманам джинсов, когда чувствует короткую вибрацию телефона. Он надеется, что это не Джисон с претензиями и не Хёнджин с притязаниями, потому что ему не нужна новая драма, Чанбин их ненавидит. Он просто хочет... «Здравствуйте, уважаемый Со Чанбин, с сожалением сообщаем вам, что ваша заявка на стажировку в TRK Electronics была отклонена. Глава кадрового отдела TRK Electronics, Чон Исоб» В воздухе витает пыль, Чанбин вдыхает, чувствует, как маленькие частицы щекочут нос, и чихает. Теперь уже пустой хёнджинов рюкзак, который он зачем-то взял с собой, спадает с плеча и валится на землю. Чанбин смотрит некоторое время на него, а потом садится рядом на асфальт. В груди формируется что-то острое и болезненное, дышать становится всё тяжелее, и в горле появляется ком. Но разве это имеет значение. Разве что-нибудь имеет значение. Кроме одного.

10:15 я джисон-а черт прости я не хотел 10:17 я я могу это как-то исправить? 10:23 я все что хочешь я сделаю все что хочешь