Не-зу-ко

Милая-милая-милая. Просто худшая из худших. Чертова тварь, от которой все внутренности в спираль сворачиваются и лопаются капилляры в глазах из-за усиленного напряжения, ведь от нее взгляд попросту не оторвать, ведь нельзя вот так вот просто оторвать ее изящные ручки от тонких предплечий, а так хочется честное слово, невыносимо хочется. Но Музан не двинется с места, пока она не закончит, не оправдает его ожиданий, пока кровь не закипит от ярости и будуражущего предвкушения, сладкого-сладкого, как и этот приторно-горчащий запах, исходящий от ее миниатюрного тела. Музан уверен, Незуко вкуснее любой другой изысканности, которую ему доводилось испивать и кусать до посинения, до боли в напряженных скулах — и все равно. На нее невозможно не смотреть, от радости не тешиться. Потому что Незуко убивает медленно и неспешно, словно нарочно, смакуя каждую секунду чужих предсметных агоний — она творит искусство, сама этого не осознавая, она сама по себе — уже целое искусство, его совершенное творении, совершенное от кончиков ее изящных коготков-лезвий до шелковых волос, багровеющих в приглушенном лунном свете, словно опущенных в свежую кровь — слишком красиво, что бы так просто прервать ее, слишком идеально, и Музан не может не признавать — Незука лучшая. Незуко его самая-самая лучшая тварь. Надломанные кости хрустят с таким неприятным звуком, что у Незуко челюсть сводит и руки сами собой начинают дергаться, не слушаться, просто сил не хватает на каждый отрывистый скрежет так пренебрежительно морщиться, но ее хватка становится все сильнее и жестче, настолько, что у бедолаги-демона уже глаза из орбит вылетают и изо рта пенится кровь вперемешку с проклятьями, самым отборным матом в ее адрес и прямо в лицо. Тварь-тварь-тварь. Самый-самый прекрасный монстр. Незуко снова недовольно кривится, сжимая разбробившуюся шею в кольцо и одним рывком вырывая ее из обмякшего тела вместе с хребтом, позвенькивающей костной цепью, сгорающей в блеснувших искрах ее собственных глаз. Так красиво, что на секунду просто перехватывает дыхание и мурашки бегут по спине от немого восторга своего непредсказуемого творения и очередной ожидаемой победы, от которой у Незуко больше никаких эмоций уже через мгновение, этот запах крови становится подобным тошнотворному удушью, Незуко и правда уже давно тошнит, да так, что от осипшего кашля закладывает уши, руки по локоть в крови и одежда снова вся грязная, ее проще взять и выкинуть, чем даже попытаться выстирать, Незуко знает это, поэтому даже не старается скрыть свое разочарование. Она не старается скрыть и то, что уже давно чувствует на себе этот взгляд, который в затылок вонзается, словно морозная дробь, он словно кожу снимает наживую и царапает оголившиеся нервы тонкими коготками, мягко щекочет, не надрывает — до самой отвратной дрожи и визга в ушах, своего собственного, застрявшего в горле. Беги, беги, беги. Бе-ги. Незуко знает, что Музан Кибуцуджи сегодня пришел, чтобы вновь забрать у нее нечто очень-очень ценное. Незуко вспоминает, что из ценного у нее разве собственная никчемная жизнь и почему-то облегченно выдыхает, словно нарочно, усмехается. Музан замечает это даже со спины, ее выражения — непростительная дерзость, одно ее существование — уже целая катастрофа и одновременно его единственное спасение, за которое нужно как бы со всех сил ц е п л я т ь с я, а не хотеть со всех сил с л о м а т ь. Верно, это противоестественно, это совсем-совсем-совсем на него не похоже. Чертова тварь, что забыла совсем, где ее место — Музан показать его ей не побрезгует, раз на то пошло. Чертова /Не-зу-ко/ тварь сегодня случайно не выживет, даже если дышать не перестанет, живой себя больше никогда не почувствует. Никогда. Ни-ког-да. — Вот значит, кто тот самый демон-предатель, что повадился убивать моих подчиненных, подобно жалким истребителям-выскочкам, — это яркое «не-на-ви-жу» перед глазами мерещется, скачет грозовыми молниями, мысли спутывает, Музан спокоен, как и всегда, сдержан и краток — его сила в этом хладнокровном голосе запечатана его же старанием, он непоколебим, он бесчуственен, он не умеет так сильно чувствовать эту надменную «не-на-висть», она не заслуживает ее, нет, она не имеет право. «Не ври, тебе понравилось, иначе давно бы вмешался», — первая мысль в ее голове ее же надрывистым голосом, от чего свой в сравнении звучит уже не так уверенно и правдоподобно, Музану ее неповиновение — едкое раздражение, перетекающее сквозь пальцы палящей судорогой — за одни только грязные слова из ее такого же грязного, черт возьми, рта ей все кости наружу вывернуть хочется, но не согласиться с ней Музан не посмеет, и отрицать свой крайний восторг от происходящего — совсем неуместно, сверлить ее спину глазами уже давно как не просто полнейшее неуважение к себе — к собеседнику в принципе, если хочет и дальше прикладываться бесстрашной дурочкой, пускай в глаза смотрит и просто пытается, пытается н е у м е р е т ь. — Обернись, — одно слово из его уст — больше, чем просто приказ, который не выполнить — глотку себе распороть собственноручно, Незуко чувствует всем своим нутром давление этого ледяного голоса — хоть в землю заройся живьем, хоть вдавись в битые трещины бетонной кладки, хоть на колени до хруста упади и разбей себе голову в низком поклоне — только вот все равно живой ей отсюда не уйти, она знает, только вот этот мнимый страх порождает в ней тихий голод, тихое-тихое-тихое желание подавить. Незуко поворачивается медленно, неспешно поднимает свой взгляд, отрывая его насильно от багровых капель, что стекают с оборванных рукавов — а есть-то хочется, а есть-то хочется всегда, а сейчас особенно сильно, только голод этот затмевает чужой звериный аппетит на нее же нацеленный, только Незуко его не утолить одними своими язвительными репликами, тут своей кровью и плотью расплачиваться придется, и от чужого желания у Незуко голова кружится и перед глазами плывет, потому что ее еще никто так сильно не хотел попробовать, потому что ее никто еще так сильно не хотел во всех всевозможных смыслах, и это так отчетливо чувствуется, сильнее, чем грубая ладонь, прибивающая ее хрупкое тело, ее обманчиво хрупкое тело, к бетонной стене, обшарпанной, жесткой, кости трещат и натягиваются тугие сухожилья, но Незуко даже не морщится. Незуко борется. Незуко борется в первую очередь с собой, потому что эти страшные глаза так похожи на боль, которую она не знает, как ей чувствовать, потому что когда Незуко их в последний раз видела, она просто захлебывалась в ней, таяла, кожу с себя сдирала, а сейчас едва ли дергается, едва ли может вспомнить, каково это было. Каково это — быть живой. Какого это сходить с ума от страха, ведь у Музана терпение не железное, а у этой чертовой твари в глазах расцветает пустошь и надламываются льдинки, не без его помощи, но все же впервые кто-то смотрит на него такими пустыми глазами, в которых нет ни единой живой эмоции, в которых читается лишь одна мысль, от которой просто хочется вывернуть наружу все содержимое желудка, ее, твою мать, желудка. «Мне плевать, что ты сделаешь со мной». Пле-вать. Незуко не идет этот холодный взгляд и опустошающая пропасть вместо зрачков, расширенных до почти что летальной передозировки какой-то дичайшей дрянью, что она в себя впихивает уверенно и насильно в попытках забыть свое имя и сотни смертных грехов — Музан знает, она все нарочно, она прирожденная мученица, и собой жертвовать ради спасения других — у нее в крови, вот только себя спасти она не сможет, просто не сумеет. Незуко не идет эта ядлая кровь на щеках и рваные царапины, и эта прогнившая подворотня с горой догорающих трупов ей тоже совсем не подходит, ей не идет убивать демонов и пожирать их останки в попытках уталить свой дикий голод, от которого все равно никуда не сбежать так просто, так просто не отделаться, тут либо будь монстром на всю катушку, либо просто подохни в первых лучах восходящего солнца — никто и слова не скажет, а если и скажет — какое до этого дело. Вот только с Незуко это не работает, вот только Незуко особенная и именно поэтому страдать должна тоже по-особенному, и именно поэтому Музан делает ей сотую поблажку, а она ее просто выплевывает, в прямом смысле, прямо в его лицо — и это уже точно последняя капля, слишком, слишком, слишком. Чертова /самая-самая милая/ тварь сейчас останется без своего языка и это только в лучшем случае, потому что. Потому что нужно следить за ним хотя бы иногда. Музан вгрызается в ее рот так, что у самого звезды из глаз сыпятся, ведь Незуко сладкая, словно выспевшая ягода, сладкая и до безумия горячая, она глотает свою же кровь и даже не дергается, в ее глазах ни намека на страх или панику, в них читается лишь одна фраза, уже более-менее осознанная мысль, которая для Музана словно еще один плевок в лицо, немая пощечина. «Ты плохо стараешься Музан Кибуцуджи» Если так хочешь меня подчинить, то ты слишком плохо стараешься. Ее ответный поцелуй — настоящая экзекуция, ее поцелуй похож на жестокий укус, попытку самого изощренного убийства, ее зубки острые, словно наточенные ножи, они больно царапают десна и прокусывают растерзанные губы насквозь, они цепляются за его собственные клыки, и Музан чувствует, что вот- вот и она просто вырвет их из его рта, просто раскрошит в пыль, он толкает ее со всех сил, но уже слишком поздно, слишком неестественно хрустят ее кости под его руками-прутьями, и видеть ее разбитую улыбку хуже всех этих неоправданных зверств, потому что Незуко и правда радуется своей мнимой победе, потому что у Незуко внутри уже все кипит и так красиво рушиться, что хочется разбробить ей челюсть, чтобы вырвать их нее хоть один сдавленный стон или визг, хоть что-нибудь адекватное. Но Музан не получит ни капельки из того, чего ему хочется, в ее глазах по прежнему пустота, в ее глазах скачут бесы и умирают звезды, она произносит так тихо, что ему приходится еще сильнее наклониться к ней, чтобы хоть что-то рассышать из ее разорванного рта: — Спорим, так тебя еще никто не целовал, Кибуцуджи? — Музан и не собирается спорить, он не понимает почему он до сих пор не вскрыл ей грудную клетку, ведь она под его рукой так приятно хрустит и надламывается, эти чертовы точенные ребра под тонкой тканью этой чертовой юкаты такие ощущимые, их рефлекторно хочется выгнуть в другую стороны, пройтись языком по выступающим костным рельефам — от одной мысль об этом уже все внутри переворачивается и трепещит, Музан не помнит, когда он в последний раз так сильно желал кого-нибудь уничтожить, убить самой страшной смертью, которую только придумать сможет. — Спорим, ты уже завтра пожалеешь, что убил меня? — словно мысли его читает, но на самом деле у Музана все на лбу написано, а Незуко читать, хоть немного, но все же умеет, Незуко совсем не ребенок, чтобы не понимать, что с ней сделают дальше и как искустно ее будут у б и в а т ь. Незуко совсем не ребенок, ведь за эти два проклятых года она сама убила не раз, целых два гребанных года заставила всех демонов, от только-только обращенных до самих Высших Лун, чтоб их, искать ее по заброшенным переулкам, чтобы спустя столько времени Музан, великий создатель, бог и господин Музан Кибуцуджи, выследил ее так просто в прокуренной подворотне в куче ею же изрезанных трупов, явно не для того все эти мучения, чтобы Незуко сама за эти разлагающиеся тела походила, явно не для того, чтобы она совсем не чувствовала своей вины хотя бы на физическом уровне, хотя в рваных стонах не просила прощение, за, что так долго себя заставила ждать. — Хочешь знать, что тебя все-таки выдало? — его «хочешь» не вопрос — неоспоримое утверждение, его желания всегда превыше желаний других, это ясно, это истина в последней инстанции, его губы такие горячие, от прилитой крови кажутся просто огненными, каждое их невесомое прикосновение на ее зудящем виске — неминуемый ожог и нелицеприятный шрам на вечную память, ведь нанесенные им раны так просто не вылечить, не вывести их со вспоротой кожи, они навсегда лишь метки обреченного позора для их обладателя, они навсегда останутся открытыми ранами, болящими, гноящимися от каждого резкого движения или неосторожной мысли, мысли необдуманной, глупой, неправильной, а у Незуко таких несколько сотен наберется за все это время, а у Незуко внутри ее красивой головушки все черти уже передохли от язвенности ее непристойных домыслов, от которых у Музана внутри все скручивается и восторженно вздрагивает. — Ты не добила одного демона, — приглушенный шепот, от которого перед глазами огоньки блискают, настолько он неожиданно приятный для слуха, настолько он обволакивает надорванные перепонки и отдается на языке неосознанной горчащей жестокостью, что хочется его проглотить, изнутри прочувствовать эти отрывистые вибрации, Музан ощущает это распологающее тепло, тепло ее нежной кожи и пошатнувшегося рассудка, этот опаляющий жар живого тела, которым хочется обладать и чувствовать его каждой омертвевшей клеткой. — Не самого сильного я тебе скажу, и это сразу же натолкнуло меня на одну мысль. Знаешь, какую? «Знаю», — эта насмешка в глазах прищуренных хуже ее острого языка, ее сладкого-сладкого, черт возьми, языка, эти поблескивающие ледышки бы из глазниц выгрызть, вспороть нежную роговицу наточенными когтями, их бы зацеловать до синюшных ссадин и кровоподтеков, — Незуко будет красиво, несомненно, Незуко, несомненно, оценит этот изящный жест его безграничного терпения и самообладания, от которого у их обоих уже голова кругом и руки подрагивают, немеют, теряются в череде беспорядочных прикосноаений, грубых и жестких, таких, чтобы точно было понятно, насколько все неизбежно катится в бездну. — Почему? — цепкие когти, режущие тонкую ткань на выступающих лопатках вместе с податливой кожей, такой мягкой и приятной наощупь, настолько, что от нее просто невозможно оторваться, невозможно не провести глубокие царапины по этим плавным изгибам с особым трепетным усилием, Музан не знает ничего прекраснее, чем этот тихий несдержанный стон, что бедная, измученная Незуко выдыхает в его грудь, почти теряя равновессие и почву под ногами. — Почему ты хотела, чтобы я нашел тебя. Зачем выдала себя нарочно, Незуко? Это опороченное, грязное «Не-зу-ко» с его губ прямо в ее поникшую макушку — словно калибровочный выстрел, проходящий насквозь по вспухшим артериям, настолько отчетливо, что и головы больше не поднять, не оправиться, но Музан не собирается ждать так долго ее ответной реакции, Музан внезапно зажимает ее шею в кольцо, пальцы почти что смыкаются над сдавленными хребтами, настолько она тонкая и настолько сильна его хватка, резкий рывок, которым он пробивает ее обратно в стене, заставляя насильно выпрямиться, посмотреть на него налитыми кровью от нехватки кислорода глазами, — Незуко ответ свой проглатывает вместе с излишками крови во рту и собирает отчаянно по кускам изломанные в дымящихся от помутления мыслях эти три бессмысленных слова, крошащиеся на языке в такт ее же сдвигающимся в глотке костям. «Какая теперь разница», — но для Музана есть разница, ему нужна не сама причина ее осознанной небрежности, ему нужно ее искреннее раскаяние в своей найглупейшей ошибке, из-за которой ей сейчас умирать и умирать еще долго-долго, ему нужно, чтобы она прямо сейчас просто осознала все происходящее и наконец п о ж а л е л а о том, что сама же и допустила подобное, о том, что так просто позволила себе сдаться. Ты ведь правда жалеешь, Незуко? Незуко, ты ведь на самом деле не хочешь умирать? Но Незуко так просто не вывести из себя, одной только болью не выбить из нее желаемое, ведь Незуко знает, что она перебита и до него, до него уже сломала и искалечена, она задыхается от чудовищной сдавливающей горло хватки, она почти теряет сознание и пальцы ее, неосознанно вцепившиеся в его напряженное предплечье, становятся ватными и невесомыми, но Незуко до сих пор не верит, что Музан подарит ей такую прекрасную возможность закончить все так скоро. Незуко не верит, что заслужила такую легкую смерть от его рук. Особенно от его рук. И неспроста, ведь когда Музан наконец отпускает ее шею и не дав возможно отдышаться и придти в себя, прокусывает насквозь тонкую кожу у самой ключицы, делая глубокий глоток, необдуманный, резкий, от чего у самого глотку судорога сводит и в глазах двоится, клыки цепляются за оголенные кости, дразнят, скрепят так, что их хочется вырвать собственноручно, но Незуко словно совсем это не чувствует, Незуко словно не чувствует больше ничего из того, что с ней происходит, она утренний дым изо рта, она просто вода родниковая, которой невозможно напиться, она пальцы свои непослушные зарывает в кудрявые волосы, смолистые, словно грязь, словно все содержимое ее поднаготной изнанки, и это прикосновение такое знакомое, от него выть хочется и делать себе больно каждый раз, как только в голову хоть одна бредовая мысль ударит с таким хрустом, что по черепушке пойдут трещины, Незуко хочет сдержать себя, Незуко хочет заставить себя не думать, но эти треклятые мысли сами собой рождаются в голове и звучат так громко, что у Музана уши закладывает и дрожь по спине ударяет нещадно. «Прости меня, Танджиро», — это имя для обоих словно крест, словно худшее из проклятий, это имя ее голосом надломленным звучит так мягко и трепетно, что хочется наживую перегрызть ее голосовые связки, чтоб больше этого не слышать. «Прости меня, но я так устала. Я очень-очень-очень устала.» Надорванный всхлип у самого уха и редкая череда неосознанных слез по его плечу — это то, что ему было нужно, так ведь? — Музан делает последний глоток, почти насильный, ведь кровь эта изысканно сладкая почему-то встает в горле и жжется кислотной горечью, почему-то ее слезы, на вид такие искренние и чистые, пахнут пустым бездушием и злостью, злостью на него, на весь этот мир и больше всего — на себя саму, чувствует ли она этот гнев, Незуко и сама не знает, Незуко, словно кукла в его руках, слабеет и льнет к чужим плечам, позволяя взять себя, как будет угодно кому-то, но не ей самой. И Музан вовсе не собирается брать во внимание ее растерянность и непонятную смиренность, ему достаточно и того, что она уже сделала и сказала, единственное, что выводит его из себя в данную минуту — ее одежда, эти чертовы слои ткани, сковывающие это прекрасное тело, словно в оковах, — раздражает невыносимо, Незуко будет лучше и вовсе без нее, без этой неуместной розовой юкаты, слишком невинной и заляпаной разводами застиранной крови, без этого уродливого хаори в черно-зеленый ромб, Музан знает, почему она носит его, почему так усердно сшивает все рваное и отстирвает каждый раз, когда проще просто выбросить, выжечь из своей памяти проклятый геометрический узор, Музан знает, и поэтому так небрежно срывает с нее все ее с о к р о в и щ а, отправляя вниз прямо в лужу разжиженной грязи вперемешку с стремительно въедающейся яркими пятнами кровью, — теперь попробует пускай их снова перелатать, если, конечно, сперва ручки свои собрать сможет, пускай еще раз вспомнит тот момент, когда все сломалось и стало пустым и каменным, как и эти глаза ее, Музан знает, как они могут смотреть, как эти тонкие руки и худощавые плечи могут закрывать собой кого-то от гибели, кого-то, кого уже точно не спасти, не удержать на этом свете — теперь она просто тварь на такое неспособная, теперь она так похожа на этих проклятых д е м о н о в, но все равно почему-то сопротивляется, все равно отказывается принимать то, кем является. Музан тешится с этого и ухмыляется, целуя ее в лоб, так трепетно, как бы напоминая, как бы говоря с нескрываемой гордостью. Ведь этой самой чертовой тварью сделал ее именно он. Резким движение подхватывает одной рукой ее бедра, мягкие, нежные, послушно вливающиеся в ладони обжигающей теплотой, заставляя обхватить его торс ногами рефлекторно, изодрать в мясо беззащитную кожу спины о шершавую бетонную стену до оголившихся костей на лопатках, Незуко лишь выдыхает неспешно из себя эту невесомую боль, Незуко знает, что сопротивляться она не имеет право, потому что сама виновата. Потому что она и правда сама выбрала эту смерть. Выгибается изящно, так красиво и грациозно, что невозможно просто так проигнорировать этот манящий изгиб, Музан изучает его медленно, не спешит портить гладкую кожу, под его руками она словно чистое плотно, на котором можно нарисовать что угодно, что угодно вырезать своими же когтями, он ведет ими вниз, переходя на живот, идеально плоский, красиво вырисованный, явно не на ее звериный аппетит, неутолимый, сносящий голову получше любой наркотической дряни, пальцы скользят ниже, проникают неспешно в самое нутро, в самое ее уязвимое место, умело надавливая и неспеша изучая наощупь, подстраиваясь, Незуко дергается и шипит от неожиданной волны приятных мурашек внизу живота, Незуко течет и плавится, сочится по его ладони обжигающим соком, неосознанно, конечно, но все равно это очень-очень льстит. — Как ты хочешь, чтобы я сделал это? — Музан все равно сделает по-своему, они оба знают это, Музан никогда не стал бы к ней прислушаваться, он совсем не ждет ее ответа, но когда Незуко все-таки отвечает ему, выдыхая в его губы эти блаженно завораживающие слова так, словно выплевывает бычек от дешевой недокуренной сигареты, Музан понимает, что именно так он и желает поступить. — У н и ч т о ж ь м е н я, — почти умоляюще, глаза-ледышки дергаются на секунду, эти слезы застывшие на ее щеках кажутся стеклянным инеем, ненастоящим, искусственно сотворенным, потому что Незуко плачет не от этой причиненной им боли, Незуко плачет, потому что на самом деле она до безумия счастлива, счастлива настолько, насколько только способна быть счастливой с ее-то деформированной человечностью и искаженными эмоциями, она просит того, что действительно хочет получить подсознательно, она правда устала, и это единственный ответ на все его вопросы, больше и придумывать нечего, больше нечего тут рассусоливать на пустом месте. Незуко просто устала так ж и т ь, если вообще это громкое слово применимо для демона, настоящего чудовища, чертовой твари, которой Незуко себя чувствует всем своим существом, она знает, что она больше не Не-зу-ко, это имя, данной ей при рождении и повторенное сотню раз устами давно застывшими, давно замокнувшими навсегда, она не заслуживает, она отказывается от него, она его отрицает и хочет забыть, как звучит оно ласково, бьется в груди звонкими осколками хрусталя в такт дробящимся костям под не ее руками, когтистыми, грязными, ей не принадлежащими. Музан входит в нее быстро и резко, с первого же толчка вбивается в самое основание в ее напряженного тело, Незуко тугая и горячая до невозможного, Незуко принимает его неосознанно громким вскриком и корежащей судорогой, сдавливающей сдвигающиеся внутри органы, Незуко цепляется за его шею, словно за спасательный круг, словно за единственный возможный ориентир, позволяя просто втрахивать себя в эту чертову бетонную стену, дробить свои кости в грубых прикосновениях, но этого ему мало, она понимает, Музан хочет видеть ее лицо, искореженное, стыдливо спрятанное за его же разлохмаченным затылком, Музан хочет, чтобы она прочувствовала каждую секунду того момента, когда они станут е д и н ы и с о в е р ш е н н ы, он заламывает ее руки, заставляя выгнуться, он наклоняется к ее груди и прокусывает затвердевший сосок, нежно-розовый, кровоточащий восхитительной спелостью и вкусом, он целует ее шею, делая новый укус рядом с еще сияющими багровыми каплями — теперь ее кровь отдает смирением и покорностью, теперь она только его и ничья больше, с этой секунды и до конца, она его трофей, его самая большая гордость, которую хочется брать в руки и восхищаться, изгибать в разные стороны и слушать, слушать ее надорванное дыхание, эти тихие горячие стоны из ее приоткрытого рта, Музан запускает в него свои пальцы, ведет по дрожащему языку, нарочно царапается о едва вздернутые клыки, отправляя прямо в сжимающуюся глотку послушно стекающие капли, Незуко сглатывает рефлекторно и морщится, кашляет, пытаясь отчаянно вытолкнуть из себя нечто постороннее, вставшее в горле липкими колючками. Но Музан не дает ей сделать вдох, он закрывает ей рот поцелуем, жадным и властным, он вдавливает ее в себя с такой силой, что ее ребра рассыпаются в щепки, словно рассохшаяся древесина, в широко распахнутых глазах-кристаллах нечто на секунду рождается и умирает навсегда вместе с потухающим сознанием и мозговыми клетками, вместе с остатками этой неизбежно угасающей личности, которой Незуко была все эти годы или хотя бы просто пыталась быть, жить прошлым, от которого давно не осталось и следа, так что и жалеть не стоит, но Незуко все равно горько, Незуко все равно так сложно принять свое извечное сожаление. «Все могло бы быть по-другому», — вдруг щелкает в голове пронзительно остро, словно иглы тончайшие входят в висок и ломаются там же, проникая внутрь тупыми железками, Музан чувствует, как ее тело, почти слившееся с ним воедино, становится колким гранитом и трескается, от каждого поглощенного миллиметра внутри все перемалывается к чертям, словно в мясорубке, дробится и кровоточит, так похоже на нечто настоящее и ж и в о е, на что-то, чего ему точно не доставало все это время. «Если бы я не убила тебя тогда, Танджиро, если бы только смогла сдержать себя, все точно закончилось бы иначе», — это небо над головой, разрывающейся от волны нахлынувших эмоции, от которых задушиться проще, это небо над головой — настоящая пропасть, куда только падать и падать, и Незуко падает, растворяясь в окутывающей теплоте непонятных ощущений, Незуко знает, что очень-очень скоро она наконец будет дома. «Ты ведь простишь меня, верно?» «Конечно же, ты меня простишь» И это хуже всего. Последний глоток из ее расслабленного рта — самый вкусный из всех предыдущих, последний толчок, от которого внутри все огнем разливается и пылает, ее слезы на вкус медные и дико жгучие, ее слезы — самое искреннее счастье, которое ему доводилось видеть за всю его бесконечную жизнь — пустоту, обрамленную окровавленной пеленой и брызгами липкой грязи, стекающей по гниющим изнутри органам, Музан чувствует ее остро, как никогда прежде, как никогда уже не сумеет, он осознает это бессознательно, и эта кислотная боль — небывалое наслаждение, самое живое и правдоподобное из всех. — Все и правда могло бы быть по-другому? — вырывается изо рта морозным хрипом, совсем нечаянно, эти дрянные мысли в голове угасают так же быстро, так остывает эта ядовитая кровь на губах, но все равно невозможно не облизнуться, не сглотнуть последние секунды утекающей скорби, ее или его, Музан не может этого понять, ведь теперь ее тело лишь часть его собственного, теперь эта милая Не-зу-ко — кровь, закипающая в его жилах, кровь яркая, как пламя, как солнечный свет, что пробивается сквозь закопченные небеса медленно, словно затравленный хищник, крадется по беззащитным щекам, желая ужалить побольнее, выгрызть до дыр уязвимую плоть, но, едва ли коснувшись, вся боль исчезает и гаснет в белесом тумане, и Музан выдыхает из себя неспешно это стальное напряжение, и Музан улыбается во весь рот, щурится с непривычки, слепясь, но все равно разглядывая расветающий золотистым свечением приход нового дня. Конечно же нет. Нет, нет и нет. У чертовых тварей не бывает другого исхода.