Соглашение

— Трубецкой, вы что, боитесь? — Или вы не верите мне? — Или не готовы отдаться нашему общему делу? Голос Кондратия слегка подводил его — всё-таки, целый день обсуждений. Да и климат не мог идти ему на пользу, только оседал звучным кашлем и жаром. Лицо — возможно, от сильных чувств и тягучей болезни — шло пятнами, видимыми даже в полумраке кабинета. На лбу выступили капли пота, глаза слезились сильнее обычного. Кондратий был распалён, в этом не было сомнений, но выглядел не слишком представительно. Не так, как когда уходил из армии. Несколько лет штатского, жена, дочь. По скромному мнению Бестужева они слегка испортили поэта. Трубецкой был склонен с этим не согласиться. Слезящиеся глаза напротив, обладавшие весьма посредственным зрением, прожигали. Жёсткий взгляд не мальчика, но мужа и не поэта, но революционера. На приятном, где-то даже добром, лице залегли волевые складки на лбу и вокруг губ. Мутные тёмные глаза смотрели прямо, без страха. Глаза в глаза. Рылеев словно пристреливался. Вопрос за вопросом дробились на бусины слов. Раз, раз, раз. Вопрос задан, ответ не выслушан, но будет понят.  — Идите отдыхать, Кондратий Фёдорович. — устало отмахнулся Трубецкой от очередного вопроса-укора. — Да и я пойду, пожалуй. Последовала пауза. Нет, она не была тихой: за окном выла метель, в комнате щелкали горящие свечи. Хрипло дышал Рылеев. Платок, которым он стирал пот, был отброшен к чертям. Полурасстёгнутая рубаха, обнажавшая неровно вздымающуюся грудь, уже вся взмокла и прилипла к телу. Новый треск кашля. Платок истрачен, поэтому поэт закрывается рукавом. Неловко, словно непривычно. Трубецкой смотрит в полной растерянности. Уставший и больной Рылеев словно первое, проникнувшее в его сознание сегодня. Не задержавшееся у двери, не кружащее рядом. — Кондратий, я… — Вы сегодня сам не свой. Что с Вами, Сергей Петрович? — Кондратий Фёдорович, вы… — Моя простуда не помешает нашему делу. А вот ваши колебания… простите, Сергей Петрович, но вы наш диктатор. Вы должны будете принять управление… — Да. Трубецкой медлил, собираясь с мыслями. Как выложить их человеку, который настолько деятелен? Который столько сделал для этого восстания, но не может его возглавить. Кто знает Рылеева? Сотни. Как поэта. Кто лично предан Рылееву? Едва ли пара десятков. А он, Трубецкой… хорошая фамилия, заслуженный за почти 17 лет чин, авторитет в армии и при дворе. — Кондратий Фёдорович, я всё ещё верю в возможность переговоров. Я всё ещё верю и твёрдо стою на отказе от восстания и цареубийства. — устало, но жёстко проговорил Трубецкой, приложив костяшки пальцев ко лбу. — Сергей, а как же наше общее дело? Как же свобода? Сколько лет с царями говорили — а всё только зря. — на устах Рылеева мелькнуло что-то бесовское, но в то же время молящее. — Увы, Рылеев, мы сильно расходимся в наших мнениях. — Князь, князь, разве же не было решено, что фамилию мы вывезем за границу? Разве вы же сами не согласились на учредительное собрание и важность гвардии в нашем деле? Рылеев говорил тихо, но уверенно. Он придвинулся чуть ближе, и болезненный жар стал только более ощутим. — Так чего же вы колеблетесь, Сергей Петрович? Вы же были так старательны на благо нашего общества, нашего дела. Куда же подевался ваш огонь? В голове Трубецкого происходило смятение. У него словно тоже начался жар. А может, окончился? Весь день он чувствовал себя так странно, словно под водой или в болезни. Вопросы и обещания проносились в голове, не задевая мыслей. В Киев, сейчас же в Киев. — Сергей Петрович. — Кондратий мягко коснулся плеча, — зачем же вам в Киев? История вершится в Петербурге. — Подите прочь со своей историей, Кондратий Фёдорович! Трубецкой рассержен. Слова про Киев вырвались случайно. А впрочем, он говорил их сегодня. Некие дела в Киеве. Некие дела подальше от столицы, подальше от радикальной братии Рылеева и Бестужева. Подальше от жутких глаз Каховского, подальше от полка и от присяги. Малодушие ли не желать смерти Цесаревичу Николаю? Малодушие ли стремится к переговорам, а не к смертоубийству? — Сергей Петрович, мы не будем никого убивать. Вы думаете, я хочу крови? Помилуйте, князь мой. Вот вам крест, что даже мыслей об убийстве в голове не держу. Мы вывезем их из страны. Оба знают, что это лишь полуправда. Что Рылеев стоит за республику. Что Трубецкой хочет, скорее, конституционной монархии. Что оба они не хотят смертей солдат. — Вы — наш лидер, Сергей Петрович. — хрипло выдохнул Рылеев. — Я понимаю, Кондратий Фёдорович. Где-то в горле защекотало от плохого предчувствия. Трубецкому боятся было почти что нечего — порода всё-таки. Фамилия, звание, место службы. А вот Рылеев, Каховский… — Кондратий Фёдорович, прости меня ради Бога. Сам не свой я сегодня. Предчувствие гложет. Отводя и пряча глаза, говорить тихо, но откровенно. — Понимаю. Рылеев снова кашляет и утирает лоб рукавом. Трёт горло. Трёт горло, а в голове Трубецкого словно звучит его сдавленный, глухой, полузадушенный хрипящий голос. — Никакое видение, князь мой, не должно встать между нами и свободой. На всё остальное же Воля Божья. — Воля Божья. — эхом отозвался Трубецкой.