Письмо

Я пишу к Вам – чего же боле? Да, не пушкинская Татьяна, только сердце о клеть грудную бьётся птицей тревожно-рьяной. Потерявшим билет ребёнком я стою на пустом перроне – поскорей бы вернуться к маме, прикоснуться к ее ладони нестерпимо холодным ветром обожжённой своей щекою и взахлёб говорить о том, что происходит внутри со мною: о сомнениях, вере, встречах, тонких трещинах на фарфоре, о последних своих рисунках, на которых лишь Вы и море. О сирени, тоске и письмах, остающихся без ответа, о пронзительно-точных строках неизвестного мне поэта. Рассказать о тетради в клетку с именами родных и близких, о друзьях, что по доброй воле покидали короткий список. О забывших меня под звуки поездов, набиравших скорость, в чьих словах я теперь читаю до смешного дурную повесть. Они пишут: «Прости – работа. Ни минуты свободной...» – это означает: «Живи как знаешь. Мы на разных концах планеты. Я тебя не хочу обидеть, но мне нет никакого дела до нелепых твоих историй и деревьев в одеждах белых». Ах, как часто мне стало сниться – приезжают они и снова, обнимая тепло и крепко, произносят всего три слова: «Ты нужна мне», «Я буду рядом» или «Может, уедем вместе?». Снится – нет в их глазах упрёка, нет предательства, лжи и лести. Я, конечно, им все прощаю, отдаю, вынимая, душу – этот хрупкий воздушный замок в силах только рассвет разрушить. Геростратом он входит в спальню и как пламенем ярким светом озаряет мои этюды, завершённые прошлым летом. Там – пионы в полях и замок, что стоит на краю обрыва, над прозрачной водой склонившись, в отражение смотрит ива. Гладит ведьма слепую галку, из окопов встают солдаты, и рыдает беззвучно мальчик у окошка своей палаты… Прошлым летом все было проще: я сушила цветы в альбоме, а теперь ничего не вижу, Вашей тонкой улыбки кроме – ни трамваев, ни узких лестниц, ни цветущих в саду каштанов, ни серебряной мягкой пыли на томах городских романов. Да, теперь все совсем иначе: говорят, я – взрослей и строже. Опускаю глаза на землю, чтобы Вас не искать в прохожих, в их угрюмо-усталых лицах не высматривать тщетно Ваше, не надеяться без надежды на короткую встречу даже. Тлеет вечер на горизонте, курит месяц на старой крыше – всех друзей, потерявших память, Вы мне стали родней и ближе. Ближе тонких скрипучих сосен, проводов за окном вагона, ближе завтрака под обстрелом у подножия бастиона. Поневоле, того не зная, стали частью моей баллады, приглушенным печальным эхом, чистым светом святой лампады. Homo quisque fortūnae faber*, но её я вверяю Богу – лишь ему одному известно, что ведут все мои дороги – нет, не к Риму, но к Вашей двери, где подобным гостям не рады. Мне сидеть бы под ней собакой и иной не просить награды, кроме права быть рядом с Вами, провожать и встречать с работы. Вы бы гладили нос мой мокрый, брали за город по субботам. Но… Довольно. Стыдом и страхом замирая, я ставлю точку. Отправляется скорый поезд, машет старый вокзал платочком. ______________________________________ * Homo quisque fortūnae faber (лат.) — каждый человек — творец своей судьбы. P. S.: Да, это стихотворение, которое получилось настолько громоздким, что я приняла решение представить его в формате "мнимой прозы". Надеюсь, ритм сохранился (в противном случае эксперимент с эпистолой не удался).