Звон струн и Предназначение

Очередной монстр, ничего необычного. Простейший келпи, утопивший уже с десяток людей в этой деревушке, Геральт взялся за эту работу только потому, что за него заложил довольно хорошую сумму некий Николья, на славянский лад Николай. Ведьмак нес истекающую смрадной кровью голову через всю деревню прямо в трактир, после чего эффектно кинул ее на дубовый стол перед своим заказчиком, мужчиной лет так сорока пяти, с легкой сединой и крепкого телосложения. Тот прищурил глаза, подманил к себе заскорузлым пальцем, но Геральт даже не склонился, холодным взглядом пронзительно-желтых кошачьих глаз сверля Николя. — Довесок хочу сделать тебе за раченье. Пойдем-ка со мной наверх, взглянешь на подарочек, — залебезил сальный мужичок, поднимаясь, ведьмак последовал за ним, стараясь сдержать порыв нагрубить этому человеку и хорошенько врезать, если до этого дойдет. Геральт думал о Плотве, несчастной своей лошади, голодной уже вторые сутки. Услышал издалека чье-то истошное завывание, отдаленно похожее на пение, и недовольно хмыкнул, поднимаясь по скрипучей лестнице. Мужчина отпер дверь проржавевшим ключом, впуская гостя и указывая на скорчившегося на коленях человека. — Этот. Сбиваю половину обещанной суммы за келпи и отдаю раба, послушный, покладистый, правда изредка может шуметь, но это ничего, если пришугнуть, — этот ублюдок нахваливал человека, словно товар. А «товар» все так же сидел на коленях, не шевелясь, вжав голову в плечи и даже не поводя связанными за спиною руками в попытке освободиться. Он не делал абсолютно ничего, лишь мелко дрожал, ноги, похоже, тоже связаны. На голове холщовый мешок, одет во что-то едва похожее на портки и рубаху, заляпанную кровью и, кажется, сажей. — Нет, — твердо ответил ведьмак, щуря глаза. Заказчик нахмурился, выдохнул — Можешь забрать его просто так, сумму уплачу, просто кормить уже нечем этого неспособного. Хоть на приманку пусти его для своих этих тварей, — с кислой миной произнес торгач, Геральт вскинул светлые брови. Вот так просто взять и продать человека — и после этого называть нечисть тварью. Та хотя бы убивает ради пропитания, а не ради забавы. Ведьмак предостерегающе сжал руку в увесистый кулак, перчатки жалобно заскрипели, ему давно было пора поколотить кого-нибудь. Злость кипела где-то у горла, поднимающаяся от легких и бесконечно горячая. «Лишь бы всадить ему в ребра или по наглой ухмыляющейся морде» — мелькала единственная мысль в сознании ведьмака. Николь же словно не замечал угрозу, он продолжал нахваливать товар, а после сдернул мешок. Связанный заметно напрягся, вздрогнул пуще обычного, да так и замер с низко опущенной головой. Геральт оглядел копну непослушных волос и знакомый шрам на шее, вся злость резко схлынула, уступая место изумлению. Полгода не слышно было о Лютике. Полгода полнейшая тишина от назойливого барда, и вот она — настоящая причина того, что спустя несколько дней неуемный юнец не нагнал его, снова досаждая бесконечной болтовней. Внутри все рухнуло одним махом, в бездну, сжимая сердце до невозможности, ведь спустя секунду бард поднял голову, пустым взглядом глядя словно сквозь Геральта. Ведьмак не узнавал этих глаз, прежде искрящихся веселостью и азартом, на него смотрели голубые стекляшки, не выражающие абсолютно ничего. Белый волк присел на одно колено перед исхудавшим, неестественно бледным и перепачканным в какой-то непонятной требухе Лютиком, дотронувшись до его подбородка и поворачивая к себе. Именно тогда взгляд и осмыслился и, плеща через края, наполнился неописуемым страхом, бард вскрикнул, отпрянул, словно не узнавая в сидящем перед ним человеке хоть кого-то отдаленно знакомого. Торгач оскалился, пнул связанного коленом в спину, после носком замызганного ботинка в бок, бард сдавленно всхлипнул, опустив голову пониже, но после вдруг вскидывая ее снова. Узнал наконец старого друга, а Геральт до сих пор помнит этот взгляд. Полный боли, отчаяния, страха и мольбы о спасении. — Я забираю его. Деньги, — коротко и ясно произнес ведьмак, протягивая руку и выхватывая из кривых пальцев этого мерзавца мешочек, после замахиваясь и ударяя его с такой силой, что слышится хруст ломающих костей. Барду он был знаком, он не раз слышал, как ломаются его собственные кости. А Лютик недоумевает, кричит внутри себя от радости, но при этом от горя — почему не раньше? Почему не тогда, когда его стегали кнутом за спор с хозяином, когда его на коленях заставляли ползти по гречице от самого порога дома до сеней пятьдесят раз, когда тело превращалось в один сплошной комок боли, почему? Когда его волоком тащили сотни миль по земле, привязанного за запястья к лошади, когда сил идти уже не было, и он падал. Никто не замечал, и еще какое-то время приходилось барахтаться, сдирая кожу о землю, ведь его попросту тащат по горячему песку. Когда дышать было уже нечем на работорговческом рынке, рядом со всеми этими отчаявшимися людьми. Когда боль уже непереносимая, и приходится склонить голову, послушно выполняя любое поручение. Когда горячее железо касается кожи, и комнату наполняет запах паленой плоти, а хозяин все твердит о покорности и наказании. Лютик не слышит из-за собственного крика, звенящего в голове, после сознание наполняет спасительная тьма. Когда горло уже саднит от криков и он не может произнести ни единого звука без разрывающей боли. Когда надежда пропадала, угасая день за днем. Бард ни разу не винил Геральта во всем, что происходило, хотя и караван с разбойничьим табором в его главенствовании проходил у подножья кряжа, и если бы ведьмак не прогнал его, Лютик не попался бы им в руки. Поначалу было больнее всего, его воспитывали, как строптивого мерина, а после продали, слабого, одолеваемого болезнью. Прошел месяц, а он все надеялся на чудесное спасение, день ото дня ждал, когда Геральт наконец придет, найдет его и поможет, но нет. Боль длилась бесконечной агонией, она преследовала его во снах и наяву. Сейчас же спасение казалось туманною дымкой, вдруг ставшей осязаемой, удача улыбнулась Лютику, но он уже не чувствовал от этого должной радости Геральт боялся нарушить эту тишину, поэтому снова осторожно опустился перед бардом, касаясь его запястий и надрезая толстую веревку. Несчастный вздрагивает, пугается, но терпит и молчит даже когда ведьмак берет его на руки, подхватывая под коленями и плечами, унося в место получше, чем это. Из дальнего угла болезненно застонал мерзавец. Шрамы. Белесые полосы, пятна — большие, маленькие, глубокие и поверхностные. Отдирать рубашку и подобия брюк от окровавленного тела оказалось трудным делом, но обладатель этих жалких тряпиц не издал ни звука во время этой процедуры Наконец — глубокие раны, загноившиеся и запущенные, с какой-то пакостью в них и на них, ссадины, многочисленные синяки. Что пережил этот совершенно безобидный человек? Геральт бесконечно корил себя за каждый шрам и рану на теле дрожащего от страха и напряжения барда. В душе гадко, и при каждом взгляде на Лютика все внутри начинает превращаться в колючий шар. Полностью его вина во всем этом, абсолютно во всем, в молчании барда и его отрешенном взгляде, в перенесенной им незаслуженной боли и в том, во что теперь превратился прежде жизнерадостный и веселый парень. — Сколько ты там пробыл, Лютик? — задал первый вопрос Геральт, и тут бард наконец словно отмер, взглянул на своего спасителя и разрыдался, дрожа и задыхаясь. Ведьмак был удивлен этой неожиданной реакцией, но прижал барда к себе, дожидаясь, когда истерика сойдет. Однако не прошло и секунды, как роняющий слезы Лютик отпрянул, сжался в единый комок у бортика лохани и хрипло вздохнул — С того момента, как я ушел с той горы, — ловко увильнул бард от фразы: «После того, как ты меня прогнал». — Полгода, выходит, — с горестью в янтарных глазах заключил Геральт, на барда нельзя было смотреть без тягучей боли в груди — Лютик не должен быть таким, в шрамах и ранах, со следами недавних ударов, со слезами на прежде чистых голубых глазах. Да, ведьмак попадал в передряги и поопаснее, но на то он и ведьмак, более выносливый, более терпкий к боли. То, какое отчаяние сверкало в глубине глаз барда, нельзя передать словами «Он спас меня. Я должен быть ему благодарен, я ведь так этого хотел» — пытался уверить себя давно притихший и прекративший даже всхлипывать бард, но внутри словно разверзлась пропасть. Пусто и холодно. Он хотел этого, может, месяца три назад, всем сердцем желал, но тогда еще надежда жила в душе поэта, он пел баллады, упрямо наигрывал мелодии на медных тазах, со временем голос его становился все тише, песен все меньше, пока они совершенно не затихли даже в его душе. Потухли, как и он сам. — Я отвезу тебя домой, в Туссенту. Когда придешь в себя после всего, — добавил Геральт, усаживаясь рядом с большой лоханью со сжавшимся внутри нее бардом. Он прижал ноги к себе и вздрогнул, когда ведьмак вылил на него очередное ведро теплой воды, нужно было отмочить корку на ранах, ведь она состояла буквально из всякого мусора — сено, опилки, еще какая-то требуха. Спина превращена в сплошное месиво из-за ударов кнута. Белый Волк стал аккуратно убирать эту дрянь, ужасаясь при виде этих торчащих ребер и неровного дыхания. Лютик всегда был подтянут, да, несколько худощав и хиловат, но не настолько. Ведьмак вздохнул, ведь несчастный вздрагивал от каждого прикосновения, напрягался, словно боялся его. Следующая неделя прошла в расспросах — Геральт притаскивал людей, будто котят, показывал их барду на опознание, и, если кто-то из них за эти полгода посмел обидеть Лютика, он получал сполна. Отомщенный же относился к этому абсолютно безразлично. Хотя, он ко всему относился безразлично, без всякого желания отвечал на вопросы ведьмака, прятался от него по углам и вздрагивал от каждого звука, ел, только если Геральт его заставит и неизменно кричал по ночам, безудержно рыдая и зовя ведьмака на помощь. Отчаянные вопли о помощи раздавались практически каждую ночь и это сводило с ума, ведь когда-то Лютик кричал также в чьих-то руках и звал его на помощь, не понимая, почему же тот, кто его спасал абсолютно всегда, теперь совершенно не торопится. Геральт в такие ночи обнимал барда, прижимая к себе и тот успокаивался, засыпал, инстинктивно прижимаясь к чужому телу и мелко дрожа. На восьмой день ведьмак попытался вытащить Лютика на улицу, тот с ужасом взглянул на него и отрицательно покачал головой. Вздохнув, Белый Волк ушел один, а вернулся с красивой, отполированной лютней из темной древесины, купленной у хорошего торговца музыкальными инструментами. Бард какое-то время смотрел на плод своих мечтаний. Когда было совсем худо, он так хотел взять в руки лютню и сбренчать на ней что-нибудь, хоть что-то. Неуверенно коснувшись отвыкшими пальцами струн, он стал наигрывать что-то медленное, распевное, но понемногу музыка ускорялась, Лютик зажимал струны, играл всей душой, расцветая внутри. На душе становилось спокойнее. А ведьмак вдруг стал петь, узнав мелодию, тихо складывая слова в песню. Бард улыбнулся, что не могло не радовать Геральта. — Пой же, пой, до скончания мира Мой последний, единственный друг. Захлебнуться бы в этом угаре, Пальцы пляшут твои в полкруг. Я не знал, что любовь зараза Я не знал, что любовь чума. — пел Геральт, Лютик же молчал, слушая и с непередаваемой радостью и облегчением в глазах играл, загораясь снова, снова напитываясь красками жизни, после бард и сам стал подпевать, голос хриплый, совершенно отвыкший от такой работы, да и сотни раз уже сорванный от криков. — Пой, мой друг, напевай мне снова Нашу прежнюю буйную рань. Пусть целует она другого, Молодая, красивая дрянь. Не гляди на ее запястья И с плечей ее льющийся шелк, Я искал в этой женщине счастье, А нечаянно гибель нашел. — соединились два голоса, крепчая, становясь куда увереннее, чем прежде. Лютик привычно покачивал головой в такт музыке, с упованием пел и играл, не жалея пальцев. Геральт радовался этой улыбке, но песня завершилась и он понял, что теперь бард начнет говорить. Много. — Ты ведь прогнал меня тогда. Так чем все же закончилась история, Геральт? Твое предназначение исполнилось? И. Ты умеешь петь, не знал, ты никогда не подпевал мне. Ради этого нужно было побыть рабом? Полгода, Геральт. Полгода. Я лелеял мечту, надеялся, что ты ищешь меня. Хотя бы пытаешься. Но нет. А сейчас что? Неужели я правда не настолько безнадежен для тебя? И я не поеду ни в какую Туссенту, солнце там мне не светит нисколько. Разве что только виселица, эшафот, Геральт. Не избавляйся от меня снова, я умоляю. Я буду полезным, я тебе клянусь, я клянусь, Геральт, — Лютик снова плакал. Произнося имя ведьмака, он вкладывал в него особое значение, произносил его отчаянно, с мольбой, он наконец выговорился, внутри все наконец полыхало снова, цвело, как изумрудная поляна в лесу в середине июля, когда гордо держат свои короны цветы всяких мастей. Ведьмак потрепал барда по встрепанным волосам и замер, когда Лютик кинулся в его объятия, судорожно прижимаясь и сотрясаясь от рыданий. Лютня лежала рядышком, а Геральт чувствовал, какое облегчение испытал бард, излил душу в песне, конечно, душевные раны не затянутся так быстро, но теперь они хотя бы не будут мучать несчастного так, как это было прежде. Ведьмак и сам почувствовал, как гора спала с плеч. Холодность и молчание Лютика было чем-то непривычным, неприятным даже при том, что он выглядел в такие моменты словно загнанный в ловушку зверь. — Цири не мое предназначение, с Йенн так ничего и не вышло и да, я умею петь. Если ты не хочешь в Туссенту, мы не поедем. Куда тебе хочется, Лютик? — мягко спросил у барда Белый Волк. Тот всхлипнул, немного помолчал, после прерывисто выдохнул, отвечая: -Куда угодно. Хоть на край света, только с тобой. Я больше не буду лезть не в свое дело, я буду молчать, честно, Геральт, пожалуйста, — отчаянно клялся бард. Он ужасно боялся, что ведьмак снова прогонит его, он не переживет этого еще раз. Слишком тонкая и хрупкая душа у этого цветка. — Шш, нет уж, больше не надо играть в молчанку. Я ни за что больше не прогоню тебя. Я обещаю тебе, ты можешь петь и болтать, сколько тебе угодно, — ведьмак успокивал Лютика, тот же попросту сиял от счастья. Улыбался и невольно продолжал лить слезы, но теперь уже от безудержной радости. После совершенно обмяк в руках Геральта, его слабый организм утомили эти треволнения, поэтому он и стал тихо закрывать глаза, засыпая на руках единственного, кому доверял даже больше, чем самому себе. Бард был счастлив. Бесконечно. Да, прежде душа болела, словно в нее раз за разом вонзали ножи, или просто ныла, становясь пустой и словно иссохшей, но теперь. Теперь все иначе. В голове вновь назревают идеи новых рифм, баллад, виднеется туманное будущее, а не только петля или омут. Лютик уснул, окрыленный солнечными лучами, счастливый безмерно. Лютня и Геральт — вот его спасение. Муза и любовь, звон струн и Предназначение.