Иногда лучше говорить, чем молчать

— Согласись, Шин-чан, в твоей голове только выпускные экзамены. — Не только. — Ну, еще баскетбол. — Ещё вступительные в университет. — Вот именно. А к твоему сведению у тебя ещё есть я. Такао говорил подобное раньше, не раз с тех пор, как они с Мидоримой съехались. Всегда отворачивался, помешивая чай или собирая высокий бутерброд из всего съестного и вкусного, что нашел в холодильнике. Потом отшучивался и уходил заниматься. Так они с Мидоримой жили уже полгода. Но только что впервые Такао произнес эти капризные слова Мидориме прямо в лицо. Просто не сдержался. Он старался выглядеть спокойным и голоса не повышал. Только губы подрагивали, и дыхание — более тяжелое, чем обычно — наверняка выдавали его обиду. Он правда изо всех сил пытался совладать с собой, не показывать виду, но в этот раз не получилось. Не получилось вовремя отвернуться, как раньше, спрятать от глаз Мидоримы эмоции, которые так и рвались наружу. Уже не впервые. Когда Такао понял, с какой растерянностью Мидорима смотрит в ответ, было уже поздно. Такао стушевался весь за секунду, опустил взгляд и, бросив короткое тихое «извини», собрался исчезнуть в комнате. Стандартный короткий маршрут для того, кто хочет сбежать. Только Мидорима в этот раз не позволил ему уйти. Вцепился в локоть Такао так крепко, будто зверь челюсти сжал на руке, потянул на себя. Дернешься — откусит к черту. — Повтори, что ты сейчас сказал, — велел Мидорима. Он возвышался над Такао — внимательный и сдержанный, но от его взгляда едва не подгибались колени. — Да ничего такого, Шин-чан, — скомкано ответил Такао. Хотелось раствориться в воздухе, пропасть на время, только бы спрятаться от этих глаз. Мидорима всегда считал стёкла очков дополнительной защитой от окружающих. Но вот окружающих от его взгляда эти жалкие линзы не защищали совсем. — Прости еще раз. Я пойду заниматься. Такао кое-как отцепил руку Мидоримы от своего локтя, — тот явно не хотел отпускать, но и ничего не говорил. Сжал зубы — раздраженный, возмущенный — сверлил Такао глазами. — Правда, прости, Шин-чан, не обращай внимания, — Такао натянул улыбку на лицо, постарался перевести все в шутку, превратить ссору в незатейливый разговор. — Это из-за бессонных ночей и постоянной зубрежки. Ты же сам всегда говорил, что нужно выкладываться на полную до победы. Вот я и… В общем, я пошел дальше зубрить. Такао удалился в комнату и рухнул на диван так, словно хотел собою его проломить. Учебники и тетради подпрыгнули, толстенный конспект по высшей математике повалился на пол, выплюнув все закладки, которые Такао скрупулезно раскладывал половину дня. Такао проводил его взглядом. Выдохнул тяжело, согнулся, с силой прижал ладони к лицу. Чертова высшая математика… Чертов конспект, чертов пружинистый диван, чертовы экзамены… Чертов Мидорима! Сколько они уже вместе, и до сих пор ничего не изменилось. Мидорима вел себя так, словно эти отношения — для него лишь дополнительная обуза. Ничтожная палка в колесе, которая, если на нее не обращать внимания, особо и не мешает. Так, лишь иногда царапает кончиком бордюр, раздражая слух, но Мидорима мастерски научился любой посторонний шум игнорировать. И Такао всё еще чувствовал себя посторонним. Он с досадой поджал губы, сполз на пол, собирая рассыпанные закладки. Может, стоило довести этот разговор до конца? Стоило высказать, что думал, что накипело за эти полгода? Попробовать достучаться, попробовать переть напролом, раз Мидорима всё никак не хочет понять очевидных вещей. Понять чувства Такао. Понять, каково быть рядом с человеком, которому ты не нужен. Такао радовался, как идиот, когда одним жарким летним вечером их дружба переросла в нечто большее, когда Мидорима ответил на поцелуй. Такао тогда наивно полагал, что смог прорваться в его жизнь. Наконец-то. Смог доказать, что достоин его внимания не только на баскетбольной площадке. Какой глупый… Палец обожгло, Такао выпустил конспект и присосался к крохотному алому порезу. Прикрыл глаза. Опять он слишком мягок. Опять на периферии маячили мысли спустить всё на тормозах и не развивать конфликт. Потому что мог потерять, потому что боялся, что в один прекрасный день Мидорима скажет «довольно». Такао всегда думал, что настоящие отношения подразумевают искренность и заботу. Кажется, что-то в его мировоззрении складывалось не так. Или просто некая часть его жизни — одна из самых важных и ценных — была не такой уж настоящей. И рано или поздно ему придется перестать выстраивать иллюзии и посмотреть на реальность. Мидориме нужен только сам Мидорима. Такао безразлично осмотрел все закладки, закладки так же безразлично смотрели на него. — Нет необходимости вымещать всё на конспектах, — прозвучало из-за плеча вдруг. Такао обернулся, сердце тревожно сжалось. Мидорима поставил поднос с чашками и бутербродами на столик, опустился на колени рядом. Забрал из рук Такао тетрадь и пачку закладок, отложил на диван. Поднос с чаем и бутербродами?.. Такао таращился на него и почему-то думал, что спит. Мидорима никогда не позволял есть где-либо, кроме кухни, считая это верхом невежества. Такао к его заморочкам давно привык и просто смирился. Он, конечно, иногда перекусывал в гостиной, но только если был дома один, а потом старательно убирал всё до последней крошки, что бы ни дай бог не спровоцировать скандал. От греха подальше, как говорится. — Шин-чан… — Прости, — сказал Мидорима, и Такао готов был себя ущипнуть. Раз десять. Для надежности. Он облизал пересохшие дрожащие губы, заглянул в его глаза. Мидорима сглотнул. Потянулся рукой, мягко коснулся локтя Такао — в том самом месте, которое грубо схватил несколько минут назад. — Прости меня, — еще раз повторил он. Его голос нетвердый, как будто сказать нечто подобное для него было сродни подвигу. Хотя, так и было. — Я, эм… — Я не замечал, — пояснил Мидорима. — Не замечал, как тебе бывало тяжело, — он говорил с толком, с расстановкой, тщательно формулируя каждую мысль. — Думал, что всё и в самом деле из-за выпускных и вступительных, из-за суматохи и усталости. Такао хлопал глазами и отдаленно размышлял, не проломятся ли изнутри ребра. Он сейчас вообще не знал, что ответить, как себя вести. Слишком быстрая смена декораций, Такао попросту не ожидал. — Да всё нормально, Шин-чан, — он по заученному тексту попытался изобразить, что ничего особенного не произошло. Лучше варианта не придумал. Только спустя секунду осмыслил. Вот дурак… — Не нормально, — возразил Мидорима спокойно. — А я… — он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, собрался с мыслями. — Я хочу, чтобы было нормально. Правда, Такао. — Ты серьезно? — уточнил Такао неуверенно. — Просто я… Ты… Мы… — Такао силился подобрать нужные слова, но голова работала с трудом, только кровь грохотала там, под черепом, выбивая все внятные мысли. — Сейчас же главное — учеба, нам нужно сконцентрироваться на ней. Так что… Такао туманно осознавал, что нечет чушь, и стоило бы ударить себя по лбу. Не потребовалось. — Кроме учебы у меня есть ты, — напомнил Мидорима, взял тарелку с бутербродами и одну чашку, протянул их Такао. — Поешь, пожалуйста. А потом можем поехать на тот фильм, про который ты говорил. Такао деревянным движением взял чашку с чаем и один бутерброд. Фильм? Про фильм он заикался недели две назад и вообще не был уверен, что он еще идет в кинотеатрах. Да и какой фильм, когда Такао сейчас шевелиться-то мог еле-еле. Сидел только, пялился на Мидориму. Непривычного, заботливого, участливого. Небезразличного. Такао растерянно оглянулся на разбросанные учебники, покосился на конспект по высшей математике. — Эм, даже не знаю… У меня тут все закладки вылетели, надо их… — Завтра я тебе помогу всё разложить по местам, — сказал Мидорима. — А сегодня мы можем позволить себе немного отдыха. Наши знаки в первой тройке Оха Аса. Такао все еще с сомнением смотрел на Мидориму, как будто вместо него тут мог быть кто-то другой. — И, Такао… — позвал Мидорима. — Я могу тебя кое о чем попросить? На будущее. — О чем? — нерешительно отозвался он. — Впредь, пожалуйста, не вымещай эмоции на конспектах, — попросил Мидорима так, словно больше всего на свете жалел именно эти злосчастные тетрадки. Такао не сдержал улыбки. Мидорима есть Мидорима. Обижаться на него из-за непримиримой тяги к знаниям и отличным оценкам несправедливо, убеждал себя Такао. В конце концов, он примерно представлял, на что идет, когда твердо решил быть с этим человеком. А потом Мидорима сказал: — Лучше сразу говори мне напрямую. Не хочу, чтобы сегодняшняя ссора повторялась. Никогда. Нет, дело вовсе не в тетрадках. Не в учебе. Не в экзаменах. Дело в том, что Мидориме не наплевать на их с Такао будущее. Такао поставил чашку на ковер, положил сверху бутерброд, — сейчас Мидорима за это его не убьет, — и уткнулся ему в грудь, обнимая, сжимая в кулаках его домашнюю футболку. Такао жмурился, словно этот момент мог оказаться миражом, и страшно было открывать глаза. Но Мидорима прижал его к себе, сгорбился, каким-то чудом дотянулся губами до его макушки и тихо произнес: — Я люблю тебя. И сердце Такао, наконец, вытолкнуло из груди слова, которые мешались там столь долгое время: — И я люблю тебя, Шин-чан. Очень люблю. Такао был готов просидеть так целую бесконечность. А Мидорима ласково поглаживал его по затылку и, очевидно, никуда и не торопился.