Пятеро

Открылись двери и брызнуло непривычное солнце. Окончился краткий миг прощания, когда Рылеев бросился на шею дрожащему Каховскому, а Пестель, Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин многозначительно переглянулись и обнялись. Они не винили друг друга в провале, потому как за ним расцветала новая Россия. Должна была расцветать. Двери тюрьмы отворены. В сопровождении солдат, пятеро идут мелкими шагами — только такие позволяют кандалы — к месту своей смерти. Верит ли кто-то из них в то, что это конец, или теплится в сердце надежда? Взгляд литератора смиренен и чист. Он ни на шаг не отступился от своих идей. Это ли позволяет держать спину прямой под уже непривычным солнцем? Это ли, мученичество ли, позволяет сносить оскорбления и цепи? Рылеев тихо шепчет, говорит скорее про себя, но мысль его так чиста и светла, что слышат её все и не слышит никто. И мне ль стыдиться сих цепей, Коли ношу их за отчизну. Каховского трясёт, его поступь не ровна, и сопровождающим его солдатам приходится слегка поддерживать его.  — Мы только что стреляли в них. Пестель суров, как и всегда. Взгляд разъярен, а внизу, где-то там, в черноте глаза, смерть скрылась. И сидит, бередит душу боевого офицера.  — Народ у нас тёмный. Придётся ломать. Бестужев-Рюмин неслышно молится. Не опуская головы он чеканит шаг, а в глазах — страх. Страх и нежная мысль о Сергее. О Серёже. Он смотрит в серёжину закаменевшую спину и держится. Он не может показать слабости, ибо здесь, рядом, его нежный друг.  — Серёж, Серёжа… Муравьёв-Апостол не молится. Не думает о семье, отце. В сердце — самый нежный взгляд Михаила. В глазах — заснеженная Малороссия, и Артамон Муравьёв, что колеблется, но не решается отступить от преступного приказа.  — И у нас, и у вас цели правые, а методы преступные. Неловко сделанная виселица. Солнце лишь недавно встало, ещё спит Петербург. Петербург, который каких-то полгода назад оглашался стрельбой. Где полгода назад они ковали новую Россию. Да не выковали. Лишь немного прогрели заготовку. Теперь пятеро кузнецов должны сгореть, чтобы кузня не встала. Чтобы огонь их душ по всей России разошёлся. Поразил бы каждого, как когда-то поразил и их. — Мы как спичка — разожжет пожар, да и сгорит сама. Кандалы тяжелы, но ещё тяжелее — проиграть. Ещё тяжелее идти им, дворянам, на смерть, словно бродяги какие-то. Тяжело смотреть на зевак. Понимают ли они, за что сейчас эти молодые люди поднимаются на эшафот? Заминка. Несут ученические скамьи. Ставят на них, ещё ближе к петлям, что скоро перекроют воздух. Навсегда. — Прощайте, господа. Скоро свидимся. Последние просьбы священнику. Помолиться о душе, помочь семье. — Не о чем было каяться. Пятеро мужчин, пять высоко поднятых гордых лиц. До конца. Старые пыльные мешки, опускаются на их головы. Вновь заминка — палач упал в обморок, но петли уже надеты. Как и таблицы с их именами. Они закрывают глаза. Под мешком не видно лица, только позу. Нельзя согнуть спины, но лицо может измениться. Каховского трясёт. Странный, немного неловкий жизненный путь человека без семьи и связей. И, в этом мире — Кондратий Фёдорович. Человек с глазами умными и честными. Человек с чарующим голосом и внутренним огнём. Куда более близкий, чем князь, что был избран ими. Он не хочет думать о его действиях. Не хочет. Он простил его. Каховский выдыхает и летит вниз. Всё. Пестель смотрит прямо даже под мешком. Он не отступился от своего долга. Он не терпит долгих приготовлений. Не терпит возни. Не терпит много чего ещё, но братья по эшафоту навеки в его сердце и памяти. Нет, ему не страшно умирать. Годы и годы на улучшение России, почти блестящая офицерская карьера. Он склонен, скорее, помыслить о своих солдатах сейчас. Солдатах и офицерах, положение которых теперь станет хуже. Служили у Пестеля. Как клеймо теперь. Долго ждал он своей петли, своего конца. Ещё с Парижа, когда эта свихнувшаяся Ленорман предсказала ему верёвку с петлей. Более они не могут ничего сделать. Он сам не смог. Но смогут те, что придут следом. Под ногами исчезает опора. Ломаются позвонки, кончается воздух. Смерть. Муравьёв-Апостол не боится. Его взгляд спокоен и прям. Губы сжались в тонкую нить. Его брат застрелился ещё на поле боя, когда он, Сергей, лежал с разбитой головой. Может, лучше бы его настигла смерть тогда? Для офицера высшая честь умереть на поле брани. Муравьёв-Апостол гонит эти мысли, оставляя лишь Мишу, осыпающего его поцелуями. Миша… Коснуться бы его руки, посмотреть в глаза, услышать голос. А нельзя. Нельзя допускать малодушия. Нельзя забыть сейчас о главном. Сергей молится. Молится о спасении России. И смотрит слезящимися глазами в переплёты мешка. Петля затягивается. Он летит вниз. Бестужев-Рюмин здесь ради России и Сергея. Страна не приняла их порывов. Государство ломало их об колено. Когда зимой Серёжа лежал раненный, им не позволяли видеться. Михаил верил в их дело. Верил в важность изменений, верил в Сергея. Могло ли быть иначе? Может ли ученик не доверять своему учителю? А коли придётся идти на смерть? Для Бестужева-Рюмина вопрос решённый. Для Бестужева-Рюмина нет сожалений, есть лишь молитвы на ломанном русском из-под полуприкрытых век. Он не признаёт своей вины. Правда на их стороне. Да только не поможет она вернуть воздух в стянутое петлёй горло. Смерть. Рылеев стоит прямо. Слезятся от пыли и ворсинок глаза, а он даже не может утереть их. В каплях воды, застывших между ресниц играет солнце. Солнце свободы, в которую он верил с самого детства. Более не во что было верить в казармах. Только в свободу и дружбу. Свобода стала его богом, его воплощением Христа. Этим они близки были с Пестелем и Муравьёвым-Апостолом. Не отличила же их эта вера от Трубецкого? Грубые слова, недостойные слова, что он в горячечности своей выкрикнул тогда. Трубецкой не имел перед ним вины, чтобы прощать его. Дочь не останется без заботы — Кондратий велел жене уезжать. Уезжать из Петербурга. «и никогда не возвращайся, милый друг», хотел написать он. Но не смог. В глаза проносится мать, жена, дочь. Трубецкой, Оболенский, Бестужев. Те, кто были его братьями по заговору и вере в свободу. Те, кто честен перед собой и Россией. Остальное же — его вина. Горло. Горло затягивается петлёй, сознание уходит. Обрыв. Три веревки оборвались. Трое лежали на земле. Разбитые головы, руки, ноги, тела. Их поднимают, стаскивают с лиц мешки. Помилуют ли? — Что за страна — даже повесить нормально не могут. Суматоха вокруг, а в сердце вопрос. - Господи, за что? Каждый стерпит. Каждый не дрогнет. Каждый вновь, через час, взойдет на эшафот и останется там. — Виктория, господа. Пятеро безжизненных тел. Пятеро павших за свободу. Пятеро вдобавок к десяткам или сотням. Пятеро.

в и д и ш ь , т а м н а г о р е в о з в ы ш а е т с я к р е с т п о д н и м д е с я т о к с о л д а т п о в и с и - к а н а н ё м