Пусть так

Шэнь Цзю возвращался домой. За окном моросил дождь — серый и холодный, кусающий через воротник куртки, как мелкое насекомое. Мифические ледяные жуки в такую погоду переставали казаться мифом. Надо было надевать шарф. Дождь смывал город, и не оставалось ничего кроме смога и тумана. Цвет — серый, подавляющий, вымораживающий до костей. Стук-стук-стук — то не сердце, то кости, а сердца у него давно и не было. Только почему-то усиливался стук-стук-стук, когда подошел к двери. Плохая была идея, подумал Шэнь Цзю, и посмеялся сам над собой — как будто хотя бы раз в жизни у него случались хорошие идеи. Плохая была идея, подумал Шэнь Цзю еще раз, когда дверь открылась и на пороге возник отвратительно домашний и немилосердно уютный Юэ Ци, в вытертом белом свитере и пижамных брюках. Юэ Ци ничего не сказал — только улыбнулся, глядя глазами радостного ретривера, и настроение у Шэня Цзю моментально упало еще ниже, оттолкнулось от метафорического дна и взлетело россыпью каких-то незнакомых бабочек. Шэнь Цзю зябко поежился — не многовато ли в голову лезет сравнений с насекомыми? То жуки, то бабочки, а сам он тогда кто, осиное гнездо, рой злобных мыслей и непримиримых обид? А если все так и есть, то почему он позволяет Юэ Ци коротко обнять себя и снять с себя куртку? — Я сделал чай, — сказал Юэ Ци. Уже даже не спрашивает! — возмутился про себя Шэнь Цзю, и бабочки в груди стали теплыми. Юэ Ци все вызнал — и любимый сорт, и способ заварки, и постоянно норовил угодить. Не только чаем — едой, какими-то вещами, подарками — и теперь вроде как не было причины отказываться. Сам выбрал переехать к нему. Юэ Цинъюань, конечно, возвышался на несколько голов над своими соучениками — умница, староста и помощник ректора с блестящими академическими и карьерными перспективами. Но в быту это был Юэ Ци, совершенно невыносимый, рассеянный и уютный Ци-гэ, которому за годы, проведенные в тепле и достатке, удалось постичь науку, раз за разом ускользающую от Шэня Цзю — расслабиться. Пока Шэнь Цзю огрызался на мир вокруг и пытался укусить его раньше, чем мир нападет снова, Юэ Ци со спокойной силой прокладывал себе дорогу вперед. И дорогу назад каким-то непостижимым для самого Шэня Цзю образом смог проложить. Шэнь Цзю переоделся в пижаму и залез на разобранную кровать, подтянув колени к подбородку. Не то, чтобы ему нечего было делать — дела копились и копились, и все норовили погрести его под собой, но ничего не хотелось делать. С таким дождем, ломившимся в окно и норовящим вбить в головы серебряные иглы, хотелось развалиться на части и перестать существовать. Юэ Ци подтащил к кровати чайный столик с заготовленным подношением — Бай Гун Мэй в белой плошке, две чашки и глиняный чайник, намертво впитавший только этот запах, и коробку пирожных. Шэнь Цзю протянул руку и цапнул пирожное, пока Юэ Ци наливал чай — когда кормят дармовыми пирожными, только дурак откажется по имя приличий и традиций. В этой маленькой квартирке все принадлежало Юэ Ци — и Шэню Цзю тоже, потому что Юэ Ци всего себя готов был отдать за возможность видеть Шэня Цзю. И молчать рядом с ним. Потому что говорить не получалось, молчание — золото, слова — бриллианты, лучше подкопить побольше и заложить в банк под проценты, а не растрачивать на бессмысленные оправдания, ссоры и споры, после которых Шэнь Цзю уходил, хлопнув дверью — и возвращался, потому что Ци-гэ поймал его в ловушку и некуда было поехать, разве что головой. Потому они все больше молчали, и в этой тишине было больше правды и откровенности, чем в любых разговорах. Шэнь Цзю все чаще думал, что лучше бы люди рождались немыми, без возможности давать друг друг обещания или говорить слова, за которыми следует неизбежная расплата. Юэ Ци забрался на кровать и устроился рядом с ним — совсем близко, но не решаясь прикоснуться. Он взял на себя все заботы об общем быте, о готовке-стирке-прочей рутине, которая Шэнь Цзю обрыдла до такой степени, что он нажать на кнопку на стиральной машинке не мог. Юэ Ци взял на себя все лишнее, чтобы Шэнь Цзю мог часами проводить за эссе и игрой на цине. А всю ответственность за трещащие по швам, собранные на живую нить отношения скинул на плечи Шэня Цзю. Шэнь Цзю вздохнул и завозился на кровати — так, чтобы оказаться головой на плече Юэ. По телевизору шел какой-то беспокойный, слишком яркий и шумный мультик — Шэнь Цзю прикрыл глаза, чтобы не видеть мельтешения. Не то, чтобы он любил мультфильмы — но ему было все равно, что смотреть, пока Ци-гэ молча сидит рядом с ним, и его рука гладит колено или обнимает за плечи. Когда кончился чай, и пирожные тоже кончились, и титры раскрасили широкий экран, оставшийся единственным источником света в маленькой комнате, Шэнь Цзю повернул голову и поцеловал Юэ Ци в губы. Укуси мир прежде, чем он укусит тебя. Шэнь Цзю предпочитал работать на опережение — он не вынес бы, если бы Юэ Ци сейчас заговорил, и все испортил. Этот вечер — и множество вечеров впереди. Потому и пришлось заставить его замолчать, ловя губами слова, вот-вот готовые сорваться. Горячие руки Юэ Ци обняли его в ответ, слова утонули в поцелуе, и Шэнь Цзю утонул в чувстве, которому за долгие годы не придумал названия, но почему-то никогда раньше не думал, что не надо ничего называть. Можно позволить быть — без оглядки на тех, кто косо посмотрит, что-то подумает… Да было ли дело до посторонних людей? Слишком много сделали посторонние для Юэ Ци и Шэня Цзю, чтобы отвлекаться на них еще и сейчас. Главное — тишина. Тишина оглушающая, сгустившаяся я в накрывающей темноте, в сладковато-горьком запахе, в срывающихся тихих вздохах, во всем том, чего слишком много, что не соберешь в горсть, не спрячешь за пазухой, не скроешь от всех, как последнее сокровище, как шелковый веер, как горсть монет… Да и надо ли?... Если с нами надо так, Ци-гэ, то будем так, с горечью подумал Шэнь Цзю, а больше он уже ничего не подумал, потому что ледяной дождь затопил город хрустящим морозным туманом, и шел всю ночь, оглушающе громкий и бесконечно долгий, а наутро в городе впервые за всю эту зиму выпал снег. И — одновременно со снегом — распустилась первая весенняя слива