Падение бога

      Хуа Чэну, одному из четырёх бедствий, великому князю демоном, чьё имя ужасом сотрясает и грешную землю мирских забот, и свободные невесомые небеса, хочется упасть на колени, стенать и молить своего единственно верного бога. Молить, чтобы хоть на жалкое мгновение, но он жил в людских сердцах чуть дольше. Да исцелится счастливый народ Сяньле от тысячи ликов, что поедают его плоть и пьют его кровь! Да сгинет Белая напасть в маске безумца, чьё лицо безобразно перекосило от улыбки и слёз! Проклятье тебе, о, бездушный!!! Проклятье и жалкая смерть!       Молить о прощении за свою слабость. В народе не зря говорят, один звук — ещё не музыка, одно дерево — ещё не лес1. И помилуй их Гуань Инь2, они правы! Ни десятков, ни сотен, ни трёх тысяч фонарей, запущенных из храма в одну ночь, не способны сиять так же ярко. Гэгэ, это всего-то блажь! Все бы силы бросить на десятки тысяч таких храмов, дабы сияли небеса в твою честь и днем, и ночью… Но и их будет мало.       Молить о прощении за всех тех предателей, что посмели оставить его, своими же грешными помыслами убить того, кого сами и вознесли. Он сам с ними расправится, с каждым. А потом будет молить о прощении за свою грешную душу, зная, что его ни за что не простят. Предатели храмов ответили смертью от ужасающей хвори. Тридцать три небожителя ответили своими храмами. Он ответит всей истинно верующей душой. Примет любую кару, будет держать в руке сие нетленное пламя3 собственной веры.       Что ему спасение его души, дарованное богом? Его не за чем ждать. Сердце уже радуется, что верит. Сердце запоёт, застав блистание величия его бога. Как прежде и более прежнего.       Что ещё он мог?..       Мог бы усерднее молиться и срывать голос, читая сутры на всю улицу. Ну и что, раз забили бы камнями? Он гордо несёт имя верующего, когда как все постыдно отказались.       Мог бы воспевать его славу и добродетель в бесчисленных храмах, что сам же и возвёл. Еще тогда, восемьсот лет назад. Гэгэ, не смейся так! Не храмы, так кумирни, хоть те не достойны того божественного сияния.       Мог бы всем и каждому вселять веру в единственно верного бога. Он всех любит. Он всех спасёт. Разве этого мало?! Чего ещё потребуют их ненасытные аппетиты? Даже демоны Призрачного города не столь кровожадны, чтобы выпить из бога все его силы, растерзать и убить…       Бог умер.       Что остается беспризорному одноглазому мальчишке? Стоять на коленях, плакать навзрыд, выть диким зверем, сжимать в руке нежный белый цветок. Прости, гэгэ… Нет. Простите, Ваше Высочество, что был столь невежественным верующим.       — Сань Лан, прошу, не смотри так на меня и поднимись… — обеспокоенный, красный от смущения Се Лянь опускается на колени у алтаря напротив Хуа Чэна и отчаянно тянет того вверх. Нечего верующим преклонять колени даже в минуты раскаяния. Хоть он искренне не понимает, чем провинился Сань Лан перед ним. Наследный принц даже зачастую ловил себя на мысли, что это ему следует ползать на коленях и умолять Сань Лана простить его за вечные неудобства и за пожар в Доме Блаженства.       — Видишь, гэгэ? Видишь, какой я неправильный верующий? Даже не слушаю тебя и слепо падаю на колени, хоть ты этого и не одобряешь… — голос Хуа Чэна звучит с надломом, с отчаянным страхом.       — Не говори так!       И всё же его бог слишком милосерден. Может, даже больше, чем следует. Но кто он такой, чтобы так думать? Как он вообще имеет права осуждать праведность бога, чистого, сохранившего достоинство даже во времена, когда и той рыбе на дне котла4 плылось раздольней?       Ты ни в чём не виноват — дарует ему благодать сияющий бог. Хуа Чэн понуро склоняет голову. Гэгэ опять ничего не понял.       Только бы он знал…       Нет.       Нельзя, нельзя богу переживать то падение раз за разом, причиняя столько боли.