Про честность и женственность

      Они совершенно отвратительны, до мелкого саднящего чувства в груди. Они насквозь пропахли ложью и оправданиями, они воистину создания с природой дьявола; они — женщины, и делят род людской на грязных змей и чистоту души. Игуро ненавидит женщин и вместе с тем мирится с этим в своей скептической манере — не принимать ничего на веру и доверять только глазам, но пока одни обманывают другую, он не может найти с собой сладу.       От их праздничных кимоно в глазах рябит, и все кругом смеются и щебечут, тянут бледные ладони, не тронутые загаром и трудом, гладят, щекочут. Их несколько десятков, и все они от стара до млада ненавидят его с той же взаимной силой в ответ. В клетке и без того тесно, а с грудами посуды и подавно; еда пахнет приятно, но Игуро не ест, нутром чувствуя бессильную злобу и колющую к себе жалость. Лицо нещадно ноет и зудит, и пусть кровавая корка на щеках давно сошла, ногти отчаянно пытаются забраться под кожу и содрать с себя отчаяние и боль. Маска прячет уродство, и он благодарен ей и клянется никогда ни за что в жизни не забывать: ни одной коварной женщине он не простит свою немую ярость, ни одного демона не пустит топтаться по душе.       Мицури слушает его, растерянно теребя край формы: — Ты, должно быть, многого натерпелся, Игуро-сан. По сравнению с тобой моя история — детский лепет.       Во рту у него сухо, а на душе неуютно холодно; он жалеет, что вообще с ней заговорил. Воспоминания, разворошенные, растрепанные, наваливаются на него, выдирают из памяти запахи, вкусы, звуки: то кровь во рту, то шепотки бесчисленных сестер, то демоническую вонь, въевшуюся в доски пола и прутья клетки. Среди них ни одного радостного, но он принимает их, и такова жизнь, являющая все как данность, и знает, что прошлое всяко не исправишь, как ни старайся. Он ни о чем не жалеет. — Она страшная? — Голос Канроджи режет пустой воздух. — Нага?.. Отвратительная. Хвост в девять колец и железная хватка. В лицо лучше не смотреть.       Обанай совсем не пытается её напугать, но она и не боится, только кажется ему расстроенной. — Это все равно в прошлом, забудь. Мне повезло выжить.       Мицури кивает, и ее косы выглядят неподъëмно-тяжёлыми на плечах. — Такой настрой мне больше по душе, — она нечаянно тянет его за рукав, — Вот увидишь, победа будет за нами! — Хотелось бы верить, — Игуро деликатно освобождает руку и косит на нее желтым глазом, — За столько лет впервые подвернулся шанс выследить Мудзана. Его нельзя упустить. — Столпы очень сильные! И господин Окаята уже наверняка за это время что-нибудь придумал… Я верю в нас, мы сможем! — Всем бы твой оптимизм, Канроджи-сан.       Он хмурится, всем своим видом показывая нежелание продолжать разговор, но она и не думает уходить, просто сидит рядом, деля на двоих камень под скрученным в кольцо деревом, и, может быть, благодаря ей ему уже не так одиноко этим промозглым серым утром.

***

      Он ненавидит каждую хитрость, каждую уловку, присущую коварному женскому племени, и главная из них — женственность. Волосы, блестящие и шелковые, цветочный аромат, похожий на вуаль, тонкие запястья, наигранная слабость, выкрашенный белилами лоб — всё бесит его, всё раздражает, благо что женщин среди охотников немного. Он сторонится их и никогда не доверяет какуши с женским голосом; малейшая зацепка, незначительная деталь из памяти — и в каждой он видит мать, бабушку, сестру или кузину. Порванный рот начинает предательски тянуть, когда в мыслях нага скалится и облизывает зубы. — Игуро-сан, вы идёте? Тренировка уже началась.       Кочо заглядывает ему в лицо, как всегда равнодушно-вежливая и чинная. Он морщится и кривит губы в ответ — она все равно не увидит под маской, но столп насекомого уже плавно движется вдаль, едва касаясь земли.       Обанай ненавидит её, как и всякую женщину, и причины тому очевидны: она красива и миниатюрна, у неë тонкие длинные пальцы и слабость такая, что в мече ничирин нет смысла. У Кочо пушистые ресницы и взгляд, похожий на одну из бесчисленных сестер. Она слегка жеманна, тщедушно-сладка и женственна до омерзения; со всеми Шинобу говорит вкрадчиво, но с долей яда, она пользуется своей слабостью как оружием и ничуть не скрывает этого. Есть и то, другое — у неё много учениц. Чему она может научить, полностью сотканная из токсичного обмана? Это омерзительно безобразно, и пусть Игуро терпит, связанный долгом, клятвой охотника и безграничным уважением к господину Окаяте, даже находиться рядом ему решительно противно. И Мицури… Что вообще Мицури в ней нашла? Ах, ну да, они же женщины, они всегда ходят парами. Дружба, по его мнению, до добра не доводит. У Кочо веки подведены углем, и на лице Канроджи тоже иногда остаются следы сажи.       Обанай хрипит: — Наверное, будет лучше умыться. — Думаешь? — Мицури кусает губу и заглядывает в отражение в бочке, — Ой, всё размазалось, ты прав.       Она умывается и выглядит розовой и опьяняюще-свежей, и Обанай быстро протягивает ей полотенце, чтобы перестать считать капли на веере ее ресниц.       Женственность Канроджи странна и невероятна — даже её собственная форма выглядит на ней комично. Волосы по цвету похожи на акварельную краску, а их хозяйка и впрямь не ест ничего кроме сакуры-моти. Она либо наивна, либо глупа, но никогда не пользуется своим обаянием — она честна до скрипа в зубах во всем, и потому Игуро и в мыслях не думает назвать еë змеей. Она не очаровывает его, не подливает в голос лести, не зовет его, сладко перекатывая слоги на языке и позванивая смехом, как колокольчиком — она проста и чиста, как холст, и сам того не ведая, Игуро признает победу её честности над женским началом.       Она сильна, как настоящий столп, отважна и не пожалеет жизни ради любого из них, и пусть каждая охотница в этом едина с ней, Игуро припишет это удивительное свойство только ей одной. Мицури не напоминает ему ни сестру, ни бабушку, ни мать. Мицури являет ему себя в натуральной простоте, в естественной, не подернутой дымкой ненависти сути быть человеком, а не демоном: распространяй любовь, и мир ответит тебе тем же; и столп змеи чувствует, что сам себя кусает за хвост. Его душа цветет и вместе с тем чернеет, ведь рядом с безгранично чистым светом все кажется непроглядно-черным. Мицури об этом никогда не узнает.

***

      Она строга к себе и совершенно себя не жалеет, даром что женщина, и ладони у неё не такие, как у других — сухие и горячие, а ногти и вовсе обломаны. Их трогать — удивительная, странная привилегия для столпа, ценящего дистанцию, и когда это случается впервые, он спешно одëргивает руку.       Прикосновения для них новы и даже чужды, но через них Игуро учится проявлять доверие. Он легко позволит любой охотнице Организации прикрыть свою спину, но к касаниям все ещë относится болезненно. О том, чтобы до него дотронулся кто-то другой, не может быть и речи.       Облака сгущаются совершенно неожиданно, и клинки скорее прячут от дождя в ножны. Столпы не торопятся внутрь, присаживаются на ступени крыльца и молча наслаждаются прохладой дождя, пока Канроджи, подставляющая лицо потокам воды, не мокнет до нитки. Она сушит волосы своей белой хаори, а Игуро отворачивается от капель на её ногах. Змея на шее прячется в складках одежды, и Мицури протягивает ему накидку: — Не мни свою, вытрись моей.       Их пальцы касаются друг друга и замирают в нерешительности, перебирая ткань. — Спасибо.       Она дарит ему ослепительно яркую улыбку, и Обанай еще острее чувствует свое несовершенство. В кармане он нащупывает шерстяную ткань и отводит глаза. — У меня для тебя кое-что есть, — он передает ей тугой зеленый сверток, — Не могу смотреть на твои голые ноги, холодно.

***

      Воспоминания, цветные и серые, никогда не отпускают его, накрепко привязывая к сознанию давно ушедшие моменты прошлого. Большинство из них тëмные и пустые, наполненные злобой, но среди всего та братская община в Организации и краткие моменты близости с Мицури заглушают тьму. Сейчас, когда все вертится с бешеной скоростью, а соленые слëзы щиплют глаза, когда под музыку Четвертой Луны пространство кривится и дрожит, когда всë рушится, как карточный домик, когда от страха перед Мудзаном замирает сердце, когда младшие охотники бесславно отдают свои жизни, когда Канроджи обессилено падает на колено, и обрезанная коса рассыпается по плечу, ему становится по-настоящему страшно.       Её лицо липкое и блестит, и Игуро тормошит еë изо всех сил. Она сильная, она держится в сознании и рвется обратно в битву с рассеченной скулой, но эти геройства, увы, не для нее. Сейчас ей можно быть женственной и слабой, только бы это спасло ей жизнь.       Обанай разрывается между желанием остаться рядом и выиграть хоть немного времени, но благоразумно выбирает второе. Смотреть на неё — переворачивается нутро, совсем как умирающая птичка. В краткий миг надежды, что однажды все закончится, что гнилое клеймо воровского клана рассыпется в пыль в складках времени и судьбы, он чувствует, что в женственности есть нечто большее, чем просто обман. Канроджи не может лгать, и за еë улыбку ему хочется пообещать всего себя в ответ. Но пока Мудзан быстрее и злее, чем все яростные и праведные силы, сошедшиеся на нём клином, и больно сначала до звона в ушах, а от удара и вовсе теперь черным-черно и невозможно проснуться.

Когда судьба разжалится и грешника казнит, Когда я заново вернусь на чистый белый свет, Когда меня отпустит горький цепкий стыд, И пусть пройдет всего лишь миг или десяток лет, В той прошлой жизни, полной боли и обид, В твоих глазах мне ясно чудится ответ.