At the End of March

— …понятия не имею, нет, нет… слушайте, я правда не знаю, куда его посадили… да какого хера мне его навещать? Он — бездарный последователь Тьмы и позор Чёрного Круга… В любом случае, Сатана избрал меня и… нет. Я это не комментирую. Дэд — мой вокалист, самый злой вокалист блэк метала, и мы не… Чёрт, — Евронимус вздохнул и зажмурился, закрыв глаза ладонью. Из телефонной трубки послышались гудки. Они бесили, бесили страшно, и в то же время — было в них какое-то облегчение. Ритмично пиликала трубка, и занавески подрагивали от сквозняков, и между домов шуршал мокрый мартовский ветер, бился в треснутое стекло. Чёртовы фанатики этого ублюдка… Неизвестно, от чего проблем больше: из-за того, что эта псина всячески выставляет себя жертвой, или из-за того, что она наболтала про него и Пелле. А ещё фотографии. Те фотографии. Как же они замечательно они выглядят в новом свете, чёрт подери… За треснутым стеклом растекалась серость, хлюпала мокрым снегом, колотила по подоконнику вялым дождем. Совсем скоро в этой серости должно было мелькнуть быстрое золотое пятно, мелькнуть и пропасть, чтобы потом появиться совсем близко, прямо за спиной. Его всё нет. Нет. А если не будет? Если не было никогда? На глаза Евронимуса легли чужие ладони, холодные, жёсткие. Он вздрогнул, но так и не повернулся. Зажмурился послушно и замер, отдавая тепло длинным пальцам. — Эй, Повелитель Хаоса, смотри-ка, — Дэд убрал одну ладонь, зашуршал чем-то в бездонных карманах. Его голос слегка дрожал, и Ошет чувствовал, что тот сейчас засмеётся. Всё ещё сдерживается из последних сил, не издает ни звука, а сам улыбается до ушей. Смешной швед… Да что с него взять. Вот и он уже улыбается. — Ну, давай. В глаза бьёт серый свет, слепит, размывает картинку, и Евронимус почти наощупь открывает маленький длинный футляр, завёрнутый в разрисованную бумагу. На бумаге — комиксы и витые буквы, кресты и когтистые лапы. Пелле такой Пелле. А под бумагой… рука нащупывает что-то мягкое и шелковистое, и гитарист вздрагивает, поняв, что именно швед принёс ему в подарок. — Чьё оно? — Ошет аккуратно берёт перо, примотанное к осколку кости, и поднимает повыше, рассматривая на свету. Большое и чёрное, оно не переливается на фоне тусклого окна, лишь тихо шуршит между пальцев. Шуршит, поглощая весь свет. Поглощая. Пожирая. — Осколок мягкой Тьмы. Тьма тебя любит, конечно, она будет мягкой, как же иначе, — Дэд делает серьёзное лицо и усаживается на край стола. — А если серьёзно? Погоди, это типа кость? Череп? Чей? — Евронимус прижмуривается и тянется за очками. — Чёрт… уже вторую неделю забываю, что Йорн их раздолбал. — А ты открой футляр. На мой череп потом насмотришься. Кстати, ты так и не рассказал, какого хрена он их разбил, — швед оживляется: болтает ногами, стучит об стол подошвами кед, смотрит большими светлыми глазами. Теперь он почти улыбается. — На твой что? — гитарист на мгновение замирает, а потом смеётся, поймав довольный взгляд Дэда. — Опять твои шуточки. Фирменные. От мертвеца. — Повёлся. Вороний это был череп, как и перо. Стал бы я делать для тебя другой. Только вороны подходят твоей Тьме, понимаешь? Евронимус понимает. Это понимание заставляет вздрогнуть, натягивает внутренние струны почти до предела. В ушах отчего-то звенит. — Так ты сам? — Сам, — вокалист рассеянно пожимает плечами и резко наклоняется ближе. — А вот очки уже не сам. Смотри. Мне интересно. Щёлкает футляр. Евронимус немного медлит, рассматривая тонкую оправу, и медленно надевает. Картинка становится намного ярче и отчётливее: теперь он видит, как пушатся в воздухе золотистые волоски вокруг головы вокалиста, как отблескивают белёсые ресницы, как топорщатся нитки на его драных джинсах, как пыль покачивается высоко-высоко, под самой лампой, пляшет в теплых электрических лучах. И всё это — так близко. Настолько близко, настолько тепло, что можно забыть про мокрый холод и не чувствовать всего того, что осталось за окном. Там, далеко. Давно и далеко. Словно и не было никогда. — …Подходят, — Дэд плавно кивает и медленно поправляет дужку, запутавшуюся в тёмных волосах. Евронимус закрывает глаза и слегка наклоняет голову. Рука вокалиста касается его щеки, и сам он близко, слишком близко, улыбается, выдыхает на губы, и гитарист резко тянется к нему, касается холодной кожи, искусанных губ, легко, а потом с силой, вынуждая впустить, и тут же поддаётся сам, отдаёт себя чужим прикосновениям. Теперь они тёплые. Не холодные. Пусть так и будет, пусть будет. Пожалуйста, Пелле. — Так что там с Йорном, Соти? — Дэд отстраняется. Теперь он смотрит Евронимусу в глаза, прямо, не мигая, и взгляд этот всё быстрее остывает, наполняется колючей темнотой. — И что с тем звонком? Что-то не так, понимаешь? Что-то меняется. Насовсем. Как этот снег. Снег ещё будет, а этого уже не будет никогда. Я вижу. Расскажи. — Разве это важно? — Ошет отвечает тихо, почти вяло, и сам уже не может отвести взгляд: в глазах темнеет, стёкла словно в тумане, и за этим туманом совсем не видно лица вокалиста. — Да, важно. — Почему? — Потому что насовсем, — Дэд закрывает глаза.

***

— Какого хрена, Ойстейн? Просто скажи, какого хрена? — Йорн не кричал, только передёрнул плечами и с силой сжал руки. Злился, не понимал и злился ещё больше, до предела. Чёрт. Как бы ему объяснить. Как вообще можно объяснить всё это тому, с кем ты… нет, всё, хватит. Евронимус откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и взглянул на Йорна сквозь старые очки. Очки отблескивали в резком свете настольной лампы, эти блики предательски скрывали глаза, скрывали мысли. Ошет чувствовал: это злит басиста всё больше. Времени мало. Так мало… — Что — какого хрена? Какого хрена этот ушлепок хотел меня в куски порезать? У него спроси. Щёлкнула банка с содовой. Йорн вздохнул. — Ты издеваешься, да? Ну, как всегда. Просто понимаешь, я как-то не в настроении опять играть с тобой в угадайки. Я малость зол, если ты не заметил. — Ну почему же. Заметил. Даже готов предложить тебе банку колы. По старой дружбе. Мир? — Евронимус снял очки, снова посмотрел на Йорна. Глаза в глаза. Басист видел, как тот улыбается. Тихо так, словно бы извиниться хотел. Совсем как раньше. Совсем как тогда… — Да отстань ты с этой дрянью. Ты знаешь, о чём я, — Йорн вяло отмахнулся, спрятал лицо в ладонях. Не вестись, не вестись… — А ты — знаешь? О чём ты вообще хочешь узнать? Какого хрена я не сел? Спасибо за заботу и внимание, условный срок. Какого хрена Пелле не сел? Туда же. Его вообще могут признать невменяемым, понимаешь? И что мы будем делать, если он в дурку загремит? Ах да, точно, позовём того придурка, который спёр у меня футболку в девяносто втором! * — Удивительно, что он не спёр тебя… — Что? — Ошет замер, замолчал, медленно моргнул. Улыбаться не хотелось. Всё. Время вышло. — Ты был пьян, тебя шатало. И ты помнишь, чем это закончилось. Ты помнишь, не отрицай. А теперь — что? — Йорн снова вздохнул. Теперь — не сбежать, не уйти от этого чёртового разговора. Ну зачем, зачем… — Не отрицаю, — Евронимус отвечал медленно, словно подбирал каждое слово, словно продумывал ходы. — Но знаешь, я не понимаю: почему? Почему ты отогнал Варга? Какое тебе было дело? Почему ты вообще хотел мне помочь? Почему, чёрт подери, сейчас ты всё это вспоминаешь? — Как будто ты сам не знаешь. Хватит, Ойстейн. Серьёзно, хватит уже. Ты всё ходишь вокруг да около, хотя уже давно знаешь, из-за чего я припёрся к тебе посреди ночи. Те фотографии. И нет, не делай вид, что я о той вашей с Пелле фотосессии, — басист покосился на обклеенную стену. — Ты понимаешь, что вы двое и ваши обжимания во всех местных газетах? Ты понимаешь, что мне звонил его отец? Не тебе, мне. Хотя, я так думаю, что вам тоже звонил, да ты трубку не взял. Просто… — Просто — что? — Ошет резко встал, опёршись руками о стол, навис над Йорном. Сощурился сосредоточенно. — Не запугаешь, — Йорн хмыкнул и поднял взгляд на гитариста. — Ты знаешь, «просто что». Думаешь, я не замечал ничего? Ян, конечно, не замечал. Примерно… год не замечал, надо сказать. — Он живёт под кайфом, о чём ты. — Уже нет, если ты не заметил. Ну да. Именно ты и не заметил. А я — заметил. И не только это. Ты ведь не мог думать, что я не вижу, что у вас с Пелле происходит. Все эти взгляды, касания вот эти вот. Твои руки всегда у него на талии оказывались. И то, как он стал засыпать у тебя на плече. Все эти синяки у него на шее. Он резал себя, но не бил же. И ты сам. Но следы, следы были и у тебя. Да и резаться он перестал. Не трудно догадаться, почему. Уж точно не потому, что я его попросил… — Всё, хватит, хватит, прошу тебя, — голос Евронимуса стал тихим, и сам он стоял, ссутулившись, почти сжавшись, плотно зажмурив глаза. Костяшки пальцев побелели. — Йорн, пожалуйста. Басист усмехнулся. Как-то медленно, с вялой грустью. — Почему ты не сказал нам? Мне не сказал? Ошет не ответил, молча упал назад в кресло. — Ладно, Ян. Он не знал. Не понимал ни тебя, ни Пелле. Но я. Ты ведь не мог всё это забыть, ты ничего не забываешь, Ойстейн. Особенно после того вечера. Тачка, поле, ты и больше никого… Евронимус вздрогнул, в который раз за этот вечер, в который чёртовый раз. Что-то внутри продолжало дрожать и звенеть, это что-то сдавливало горло, и в ушах нарастал белый шум. Пожалуйста, Йорн, только не сейчас, пожалуйста. Не вспоминать про ту ночь, про ту дебильную шутку, про то, как тесно было в чёртовой машине и как холодно на капоте, с этой гремящей музыкой и алкоголем в горле, с руками Йорна на собственных запястьях… Чёрт. Нет, не вспоминать. Нельзя вспоминать. — Забываю. Понимаешь? — глаза гитариста тускло блестели. — Нет. Нихера ты не забыл. Ты был пьян. Но ты всегда был таким. Только притворялся запуганным и тихим. Но ты ведь бес. Ходишь вокруг, заигрываешь, до тех пор, пока всё не будет так, как ты, Евронимус, захочешь. Тебе захотелось, чтобы я стал твоим другом? Я стал. А тебе всё мало, дьявол тебя подери. И ты полез, — Йорн не говорил, почти кричал. Теперь он нависал над столом, смотрел на Евронимуса сверху вниз, смотрел, как тот сжимает и разжимает руки, как всё сильнее блестят его синие глаза. — Я… Но ты сам тогда… — Но этого хотел ты, Ойстейн. Ты прекрасно знал, что мне нравится, ты знал, что едва ли меня интересуешь, вот и вёл себя, как девчонка, такая, какая понравилась бы именно мне. Эти твои откидывания волос, эти твои блуждания в темноте, твоя привычка сидеть у меня на подлокотнике, подходить ближе, чем нужно. Вот это вот всё. Какого хера? И я помню, что это ты предложил. Интересно тебе было, блин. Хотя, лежать подо мной на капоте было не так интересно, да? Не зашло, что и хорошо. Я бы всё равно не стал этого делать с пацаном. Особенно с тобой. — Ты меня сам поцеловал, — Ошет схватил со стола очки, нацепил быстро, снова снял, снова нацепил и снял, принялся грызть дужку. Старая и обломанная, она царапала искусанные губы, и на них проступали алые капли. — Подыгрывал твоей идиотской шутке. А ты и рад был считать себя хорошеньким. Достаточно хорошеньким, чтобы… — Заткнись, Йорн, просто заткнись. Нахера ты это всё сейчас говоришь? Девять лет прошло, — Евронимус почти сорвался на крик. — Потому что с Варгом ты вёл себя так же, придурок, — басист отчетливо шёптал, наклонившись к самому его лицу. — И знаешь, что меня здесь бесит больше всего? Что тебе было плевать на Пелле. Единственного, чёрт возьми, человека, который тебе дорог. Он — мой друг. Мой лучший друг, Ойстейн. Не ты. После всего этого. И когда я попытался с тобой поговорить, ты сказал мне валить из группы. — Я не… — Ладно, я сам погорячился тогда, к херам это. Но ты… ты правда о нем не думал? Ты понимаешь, что это грёбаная пытка? Нет, не понимаешь. Ты используешь людей. Манипулируешь. И знаешь, когда Варг чуть не прирезал тебя, я даже понял, почему. Никому не нравится, когда с ним обращаются, как с дерьмом… — Йорн сел на край стола, замолчал. Он тяжело дышал, и Евронимус видел, как дрожат от раздражения кончики грубых пальцев, как сжимаются в ниточку губы. Всё ещё зол… но другого выхода уже нет. Только рассказать. А это конец. Хотя теперь уже всё равно. Совсем. Всему должен приходить конец. Так сказал бы Дэд. Сказал бы? — Что ты видел тогда, Йорн? — очки захрустели у Ошета в кулаке. — Меня в углу? Варга? Стоял и смотрел, как мы обжимаемся, это ты хотел сказать? Голос гитариста стал жёстким и отчётливым, каким-то стальным. Басист вздрогнул. Ойстейн ушёл. Вернулся Евронимус. И сейчас… — Да, ты видел «вот это вот всё»: руки на талии, на горле, на ширинке, может, мои стоны слышал, что-то такое, да? Так вот. Мне было больно. Когда тебя душат, ты стонешь от боли, Йорн. Потому что в следующий момент тебя либо убьют, либо поставят на колени. И не делай вид, что не понимаешь, зачем. Ты понимаешь. Ты был там, ты его от меня оттащил, ты видел его глаза. И мои. Я что, был похож на школьницу, которая клеится к крутому пацану? Мне уже не шестнадцать, а Варг — не ты. И ты это знаешь. И Пелле знает. Потому что тогда, в августе, за мной пришёл он. Ах да. В апреле за ним пришёл я. Не ты, «лучший друг». — Я тебе вмажу, — голос Йорна был спокойным и выцветшим. — Ну так вмажь. Только скажи, хоть для порядка, чем тебе сдались эти фотографии? Да, я был дурак и был неосторожен. И Пелле был дурак, не остановил меня. Но они есть. Весь Чёрный Круг знает, что я зажимаю своего вокалиста по углам. И не только Чёрный Круг. И знаешь, что? Я сделаю так, что это будет круче любого грёбаного поджога. Если я захочу, этот поцелуй не просто во всех газетах окажется, он будет на обложке альбома, и это будет зло, это будет страшно, это будет убийство самой морали. Что может быть более сатанинским, это? А, Некробутчер? И ты… — Вот это я в тебе и ненавижу, Ойстейн. Евронимус замолчал, замер, взглянул на басиста. Тот узнал эту улыбку. Смеющиеся синющие глаза. Те самые. Как тогда, на капоте. — Эй, Йорн… Взмах. Удар. Осколки стекла впились в щеку.

***

— …очки вдребезги, — Евронимус тихо вздыхает, устало поднимает взгляд на Дэда. — Вот так просто. Ненавижу. Так он сказал. Ну да. А знаешь, он после этого помог вытащить осколки. И потом были концерты, мы два дня в гриме, а там всё зажило. Обошлось. Просто царапины. И… — он сбился и умолк. Колыхались занавески, тихо гудела телефонная трубка. Дэд молчал. — Он говорил со мной когда-то. О том, какой ты, как себя вёл… — швед медлит, придвигается ближе. Теперь он сидит прямо напротив Ошета, почти на коленях. — Это красивые рассказы, совсем не повод для злости. Смерть отдала меня тебе. Или тебя мне, как посмотреть. Это неважно. Когда говоришь о смерти, уже ничто не важно, понимаешь? Йорн — он живой, а живые этого не понимают. Это для нас в прошлом. И всё. Глаза вокалиста блестят, и сам он улыбается, тихо, едва заметно. Улыбка зовёт куда-то, затягивает, и Евронимус словно бы невольно тянется всё ближе, ощущая чужое тепло — ладонь Дэда накрыла его собственную, а швед аккуратно скользнул ему на колени. Рука Ошета мягко касается спины вокалиста. Тот жмурится. Становится тихо. Острый подбородок касается макушки Евронимуса, светлые волосы падают ему на плечи, смешиваются с тёмными. Такие путаные, взъерошенные. Дэд снова потерял свою резинку. Как всегда. Хотя, свою заколку он тоже потерял, какие, блин, претензии… Ошет чуть приподнимает голову, вдыхает глубже. Чужие волосы — холодные и влажные, словно они пропитаны талым снегом и лежалыми листьями. Как тогда. Целую жизнь назад. Сейчас всё вроде как лучше. Но дьявол, дьявол. Хочется туда. В Крокстад. Домой. До августа и до апреля, до альбома и до суда. До фотографий. Просто туда, где тихо. Где рядом выцветший лес, где можно сесть на раздолбанный велосипед и доехать до кладбища, чтобы прятаться там за старыми камнями и смеяться, извалять этого шведа в листьях, а потом прижать его, растрёпанного и мокрого, к могильной плите, почувствовать искусанные губы, коснуться холодной кожи под футболкой, увидеть этот резкий румянец на лице, услышать податливый слабый стон. Чёрт, как Пелле дрожал тогда под его ладонями… Чтобы потом схватить за запястье и лететь назад, домой, пока не приехали остальные. Умыться под краном, бояться, что заметят, и смеяться нервно. Чтобы дурачиться на репетиции. Чтобы после, поздним вечером, вскочить на мопед и нестись по кочкам, пока Пелле бежит по обочине и кричит что-то сквозь смех. Кажется, что у него, Ойстейна, получается. А швед классно учил тогда… Евронимус закрывает глаза. В воспоминаниях, размытых образах, было тепло, тепло и просто. Вся тьма, все мелкие детали стёрлись и выцвели, остались лишь силуэты, призраки их самих, призраки музыки и слов. И барабаны Хеллхаммера били быстрее, и Йорн смешно размахивал руками, и улыбки были ярче, всё было понарошку, и в то же время так по-настоящему. Они так усердно звали тьму, что она пришла. Взяла чёртову трубку. Ответила на звонок. И теперь не осталось ничего, что было до неё. Ничего. Вспышки памяти. Старые выцветшие фотографии. Согретая солнцем бумага. А где оно, солнце, где оно на исходе марта? На исходе марта оно всё ещё мертво. Как долго ждать, пока воскреснет. А может, можно не ждать? — Пойдём, погуляем. Пора. Голос Дэда, тихий, едва различимый, и сам он так мягко касается волос, выдыхает на губы, касается, настойчиво и глубоко. Евронимус вздрагивает, отвечает, и швед тихо стонет в поцелуй. — Дьявол, чтоб тебя… — гитарист усмехается, отстранившись, лениво закрывает глаза. — Ты же недавно там был, Пелле. Куртка всё ещё мокрая. — Я за теми хоррорами ходил, — швед кивает в сторону пакета из видеопроката. — Смотреть собирались. Помнишь? — Ну да. Ты вроде что-то новое отыскал. — Да, да, да! Море крови. Наливай в стакан и пей! — Ты бы лучше кровь тех придурков-журналюг выпил, потомок Дракулы, — Ошет запускает пальцы в золотистые пряди и тихо смеётся, увидев довольную улыбку вокалиста. — Ты же вампир. — Вампир, — Дэд сонно кивает. — Но знаешь. Я хочу только твою кровь. — Я ведь умру, — гитарист улыбается, протестует тихо, а сам послушно откидывает голову назад, чувствуя, как холодная ладонь аккуратно обхватывает его шею, легко сжимает, как сухие губы касаются кожи и зубы почти впиваются в вену. — А я тебя воскрешу. Но для этого нужно на кладбище. Наше кладбище. То, где мы были тогда, в самый первый раз. Нужно домой, понимаешь? Швед говорит тихо и невнятно, его касания дурманят, картинка расплывается перед глазами и остаётся только он, его тихие слова и медленные движения. Ластится. Чего же он хочет, чего… Нет. Это очевидно. Он хочет домой. Ну да. Им обоим пора домой. — Пелле, куртку мою не видел? Ту, где фото в кармане? — Забираешь с собой? Всё это? — Дэд уже вскочил с его колена и теперь гремит вешалкой. — Всё. А ты резинку потерял. — Она мне не нужна, — в Евронимуса летит кожанка. — Да и это не нужно, если подумать. Пойдём! Швед хватает Ошета за запястье, сжимает с силой, и тот притягивает его ближе. Глаза вокалиста отчего-то блестят, и только сейчас гитарист замечает, что оба они улыбаются, как ненормальные. Как в последний раз — так сказал бы Дэд. Сказал бы. Смех. Тишина. Секунда. Две. Три. Они бегут. Через щелчки выключателей, грохот закрывающихся дверей, через эхо шагов на лестнице и шум ледяного дождя. И этот шум, это грохочущее шуршание не заглушает даже двигатель. Он дребезжит и задыхается, и в динамиках гремит барабан, всё гремит и гремит, отбивая ритм, и чей-то вокалист поёт о крови и смерти, о туманах и снах, а дождь, серый мартовский дождь, шуршит и шуршит, заливая лобовое стекло, размывая картинку. И Евронимус всё жмёт на газ, и мир размывается и исчезает, превращаясь в серо-золотые кляксы, и Дэд смеётся, и брызги летят в открытое окно, летят всё быстрее и злее, впиваются в лицо, и вокалист тянет им навстречу костлявые руки, а дорога становится всё уже и неровнее, убивает подвеску, и колеса вязнут в грязи. Евронимус всё жмёт на газ. Пролетает мимо старый красный сарай, и швед лишь слабо кивает в его сторону — сюда они ещё вернутся. Бензина остается всё меньше, может, они и не доберутся… Нет, доберутся. За окнами сумерки, и в этих сумерках серое смешивается с лиловым, и пахнет гнилыми листьями и лесной землёй, а ещё — могилами и мхом на старых камнях. Близко. Так близко. Ещё немного. Только бы добраться. Туда, домой. Двигатель поперхнулся и замер. Фары погасли. Машина встала. — Вот и всё. Приехали. Вопрос, как назад… чёрт… — Евронимус раздраженно бьёт по рулю. Швед не отвечает. Выпрыгивает из машины, легко и плавно, вдыхает холодный воздух и смотрит внимательно в серое небо. Сам открывает Евронимусу дверь, сам протягивает руку, помогая выбраться. Тот вздрагивает, когда холодная ладонь снова сжимает его запястье. Больно. — Кто быстрее до могилы? — вокалист подмигивает. — Той? — Нашей. — Кто последний, тот лох, — Ошет подмигивает в ответ и застёгивает куртку. Мокрый холод прошибает насквозь. — А ты уже проиграл! Швед смеётся, звонко, слишком громко, грубо разрывая тишину, и оба они срываются с места. Грязные брызги летят из-под ног, дождь бьёт в лицо, мокрые волосы хлещут по глазам, и чёрные ветви исчертили небо, и дорога теряется в вязком дождливом мареве, а швед смеётся, всё дальше и дальше впереди, и в груди что-то до боли сжимается, всё сильнее и острее, в груди и в шее, и холод рвёт горло на части. Перед глазами темно. Звёзды. Чёрт. Пелле. Нет. Слишком далеко. Пелле. Ноги подкашиваются, мир летит куда-то вверх. Всплеск, холод у самой щеки. Тишина.

***

Свет бьёт в глаза. Неяркий, розоватый, испачканный серым, исчерченный мокрыми голыми ветками. Над головой — пустота, зыбкое небо без солнца. Под головой — что-то мягкое и мокрое. Тёплое. Как этот свет. Под ногами — скользкий мшистый камень. — Ты снова разбил очки, знаешь? — швед говорит спокойно и тихо, медленно поглаживая висок Ошета. — Хотя, это уже не важно. — А что важно? — Евронимус жмурится от неяркого света, легко открывает глаза. И всё так ясно, отчётливо. Узкие мощёные тропинки, лежалые листья на могилах, первая трава у камней, всё оно словно дышит, отблескивает серой влагой в этих неестественных лучах. И капли падают с чёрных ветвей, разбиваются о прозрачные лужи. И всё, что движется и звучит в зыбкой тишине — лишь странные круги на воде. Странные круги. Слишком идеальные. — Ничего. Ничего уже не важно. Расслабься. Как в тот раз, помнишь? Евронимус чувствует, как длинные руки Дэда обвиваются вокруг него, обнимают, прижимают к тёплому животу. Вокалист сидит, опёршись спиной о могильный камень, мокрый от дождя и тумана, а сам Ошет лежит между его колен, на рваном джинсовом пальто, том самом, с их первого тура. Всё как тогда, как тогда. Кладбище, мокрые листья, ночь, проведенная чёрт знает где, они вдвоем и рука в руке. Губы шведа мягко касаются макушки гитариста, и он чувствует, как улыбается, и его дыхание шуршит в спутанных волосах. Холод. Туман на мшистых камнях. И больше — ничего. Ничего. Ни августа, ни апреля, ни судов, ни фотографий… — А где фото, Пелле? Помнишь, я забирал их? Я мог их выронить, но, с другой стороны, не из внутреннего кармана, — Ошет ёрзает, пытаясь выпутаться из объятий и залезть в нужный карман, чтобы нащупать несколько клочков мятой бумаги. Но вокалист держал его слишком крепко. — Нет никаких фотографий, Соти. Никаких. Да и зачем? — Дэд вяло качает головой, касается губами его лба. — Ну да, что уж теперь. Выпали и размокли. Чёрт… — Может, и размокли, — Дэд пожимает плечами, обнимает Евронимуса немного крепче. Теплее. — Ты звонил Йорну? Машина заглохла, мы не уедем отсюда своим ходом. Вокалист ничего не отвечает. Кажется, кивает. Легко целует в шею, в ключицу, тянется к губам. Тихо смеётся, отстранившись, смотрит вверх огромными светлыми глазами, и его взгляд встречает зыбкое небо. Швед не боится ни розоватого оттенка, такого тревожного, ни чёрных трещин от мёртвых ветвей. Улыбается бесстрашно, сцепляет пальцы с пальцами гитариста, и тот тянет обе их руки вверх, навстречу туману. — Смотри, Ойстейн. Дом. Ты же это загадал вчера? Дэд улыбается. Евронимус кивает. Капли на могильных камнях вспыхивают тревожным розовым, звенят странные круги на воде. Тишина. Тепло. Дом.