scary love

«Ты всегда придаёшь слишком большое значение окружению. А надо чтобы окружение придавало значение тебе – в конце концов, ты же играешь» - эти слова Лоу запомнил. Сделать так, чтобы люди отвлеклись от разговоров, от алкоголя, от самих себя, в конце концов, растворились в эфемерном золотом сиянии, разливающимся от клавиш, на несколько минут заснуть сладким сном наяву, где нет проблем, а есть только музыка. И даже самого Лоу нет – его руки порхают над клавишами, он склоняется над инструментом, он откидывает прилипшую ко лбу чёлку – но его нет, нет, нет, он лишь полупрозрачная фигура на фоне сияния мелодии. И пусть после того, как он оторвет руки от клавиш, оно померкнет и исчезнет вместе с последним отголоском – но сейчас, сейчас оно заливает весь бар, дарит покой и радость. Сам Лоу этого сияния не чувствует – он смотрит строго на клавиши, белые, чёрные, восемьдесят пять штук. Каждая со своим голосом, каждая требует внимания и к каждой он обращается так или иначе. Вечер открывается только тогда, когда он проводит пальцами, выдаёт простую гамму "до мажор" – она звоном бокалов повисает в пространстве. До этого – до этого день. А когда худощавый, хмурый Лоу сядет за инструмент, огласит бар весёлым брызгами мелодии – вечер начинается, принося с собой безмятежность. Он любит играть Шопена – каскады нот, быстрый темп и сила, заключенная в самой мелодии. Он начинает вечер с самого простого и заканчивает его самым сложным – оставляя самое-самое напоследок, поднимаясь под затихающий восторг, бушующий в чужих глазах – он всё ещё невидимка, золотое сияние пока висит в воздухе, неслышной тенью ускользнуть со сцены, услышать в спину несколько сонных, почти ленивых хлопков – люди могут очнуться от музыки только в тишине. Лоу никогда не оборачивается на зал – не потому, что воображает о себе бог невесть что, а потому что знает – зацепится взглядом за что-то и где-то сфальшивит, уйдёт от темпа, добавит ненужных эмоций и экспрессии. Оно может и хорошо – да только в голове стоит лишь «ещё раз эту часть, Хосон». Твёрдое, холодное, сдержанное – словно лёд кто в голос вложил. И поэтому никаких отвлечённых образов, только клавиши и партитура – тоже чёрно-белая, с чётким нотным станом, без всяких шагов вправо-влево, иначе не расстрел, но хуже – разочарованный вздох и терпеливое «ещё раз Хосон». Жуть пробирает. Он так и не понял, что для него пианино – пытка или наслаждение, но больше – больше Лоу ничего не умел так же хорошо. И потом, людям нравилось. А даже ему, замкнутому и молчаливому, «ходячему метроному», хотелось им нравится. Его музыка трогала их – но не сильно. Под его исполнение никто не рыдал и не смеялся – она успокаивала и расслабляла, гладила по голове и говорила «какой ты хороший». Но сегодня – сегодня ему было тревожно и грустно. Собственное одиночество выплескивалось из него – в рваных жестах, в тяжёлых вздохах, в усталом взгляде. И склонившись над клавишами, отыграв привычный «до мажор», начав классический цикл вечерних мелодий, Лоу задумался – пока пальцы на чистом автомате выдают трель за трелью (недопустимая вольность Хосон, а если ты собьёшься?), почему бы ему один раз, один единственный раз ему не сыграть о себе и для себя. Чуть-чуть отвлечься – всего на несколько минут. Одна мелодия, всего одна. «Муки любви» Рахманинова – всё и обо всём, руки матери, мягко обнимающие за шею, теплота и строгость, собственное тихое одиночество. Чуть быстрее, чем нужно – но Лоу настолько отпустил себя, что даже не слышит вечного «ещё раз, Хосон». И останавливается лишь когда слышит чей-то всхлип. Нарушает ещё одно своё правило – оборачивается и сталкивается с печальным, отчаянным взглядом. Пробирающий взгляд – Лоу замирает, даже пальцы отрывает от клавиш. - У тебя что-то случилось? Мне сыграть что-то другое? Он краснеет, что-то нечленораздельное бормочет, рывком кидается через весь зал и в дверях неловко путается, почти падает – то ли от того, что разрыдался, то ли просто ногой зацепился. Лоу не знает – Лоу бежит за ним, поднимает на ноги. Мальчишка вцепляется в его руки, словно в последнюю соломинку, опускает голову, почти безвольно повисает – словно неживой. - Пожалуйста, не выбегай на дорогу, ты можешь попасть под машину. Вздёргивает голову, смотрит со злобой – и это пугает, даже несмотря на слёзы. - А если я хочу попасть под машину? Отвали, мистер идеальный мальчик! Словами злыми плюётся, хотя и дрожит, и почти царапает кожу покусанными ногтями, и тянет руки Лоу на себя, не отпуская, но скорее это попытка не дать заехать себе по морде за ненужную, глупую дерзость. Весь напрягся и зашипел будто, как бездомный котёнок. - Послушай, я не знаю, что случилось у тебя. Но и ты не знаешь меня. Я тебя не осуждаю, так и ты меня не осуждай, хорошо? Паренёк смотрит на Лоу во все глаза – как будто с ним в первый раз в жизни просто говорят, спокойно и уважительно, без нервов. - Прости, я…Я не должен был. Ты за мной побежал, хоть я тебя и отвлёк. Спасибо. Он тушуется, бормочет, нервно улыбается и сжимает запястья уже не так крепко, но всё ещё цепко – словно боится, что если отпустит, то всё исчезнет. Почему-то Лоу не может оставить – что-то пронзительное есть в этом мальчишке, что-то, что говорит, что если сейчас не помочь, то потом уже будет поздно. Как будто до пропасти полшага и Лоу уже видит её зияющую пасть за худой спиной. - Хочешь, я для тебя сыграю что-нибудь? Улыбается – лицо словно светом озарилось. - Сопливую тему из «Сумерек» хочу. Лоу никогда не думал, что можно так быстро привыкнуть к кому-то. Мальчишку зовут Эйно, он любит болтать, жестикулировать и шастать в рванье. Аргументирует это тем, что мол всё равно одежда снашивается. - Я экономлю своё время, это разумный подход. Лоу только глаза закатывает. Они стоят под навесом – барабанит дождь, до открытия бара ещё двадцать пять минут и хоть бы курили – так не же, жуют мороженое и переругиваются, словно пятиклашки, сбежавшие с урока. У Эйно на плечах пиджак Лоу и он не собирается его возвращать. Он мелко вздрагивает, но его любовь к шоколадной крошке видимо сильнее. - Если тебе холодно, я могу попросить и нас впустят внутрь, не хочешь? - Не хочу. Ты внутри со мной не разговариваешь. - Я не разговариваю, когда играю. После могу поговорить. И потом, ты всегда можешь мне позвонить. Эйно застывает – только что с ноги на ногу переминался, пытался пуговицу от пиджака отковырять «на память», а тут замер, как олень в свете фар. - Ты не против, если я тебе позвоню? Лоу так больно от того, что этот живой словно ртуть паренёк, добродушный и смешливый, так удивляется, когда к нему относятся с малой толикой понимания. Смотрит так удивлённо, словно он этого не заслуживает. - Нет, не против. Только с восьми до десяти я занят – играю. И утром разбудишь – все кишки выем. Эйно сжимает его в объятиях до хруста, откуда только в этом щуплом теле столько сил. - Ты только что подписал себе смертный приговор, понимаешь? - Это ты его сейчас подпишешь, если мой пиджак уронишь, чучело. Он ворчит, осторожно треплет светлые волосы. Эйно смеётся – светло, радостно, открыто. И это лучшая мелодия, что слышал в своей жизни Лоу. И он не злится, когда в пять утра паршивец задорно хохочет ему в трубку. Эйно имеет дурную манеру звонить именно в тот момент, когда Лоу занят – о чём он, разумеется, сообщает, едва ли не роняя телефон в воду. Эйно смеётся в трубку сущим бесёнком, кот истошно орёт, пытаясь удрать из тазика, а Лоу чувствует себя многодетной мамашей. - Я купаю Люцифера, как ты можешь услышать. - Новый сезон Сверхъестественного выглядит отлично, - ехидничает паршивец. Лоу бы разозлиться или хотя бы поступить по-взрослому, попросить перезвонить, записывайтесь у секретаря с двух до пяти, до связи. Но он выбирает трещать, как подросток, одной рукой держа кота, а второй пытаясь дотянуться до шампуня. Это всё дурное влияние Эйно и его «пожалуйста, посмотри этот сериал, хотя бы четыре сезона, я умираю, как хочу поговорить о нём с кем-нибудь, ну пожалуйста». Лоу честно убил почти две недели и окончательно удостоверился, что коту он своему имя верное выбрал. - А сколько их там всего? - Пятнадцать вроде. - Иди ты, чучело. Я четыре осилил со скрипом, столько там всего происходит. - Четыре? Ты правда все четыре посмотрел? - А что? - Обычно все пропускают второй и третий сезоны. - Что же, если обычно людям нравится пропускать развитие персонажей, это их право. - Но ты же мог просто какой обзор посмотреть… - Слушай, ты же попросил меня посмотреть четыре сезона, я посмотрел, что тебя не устраивает? Эйно замолкает и тяжело вздыхает. - Просто, ты правда сделал что-то, только потому что я попросил…Спасибо. - А зачем ещё нужны друзья по-твоему, Эйнштейн? В трубке тихо всхлипывают. У Лоу сжимается сердце. Снова перед глазами чёртова пропасть за щуплой спиной. - Слушай, ты можешь… Ты можешь приехать ко мне, если тебе плохо. Эйно молчит секунд пятнадцать – прерывисто дышит в трубку, что-то бормочет, себя успокаивает. Лоу ждёт и каждый чужой вздох словно раскалённая игла под пальцы. Даже кот замолкает – настороженно таращится на хозяина из тазика. - У меня нет денег на такси. Ворчит смущённо, почти виновато – словно нашкодивший ребёнок просит прощения за какую-то шалость. - Я могу за тобой приехать. В трубке облегченно вздыхают – и у Лоу гора с плеч сваливается. - Можно остаться на ночь? - Если не будешь трогать кота, можешь хоть жить. Люцифер чувствует, что гроза миновала, снова начинает елозить, выскальзывает из-под руки и мокрым чудовищем шмякается на пол. Лоу махает на него рукой – потом он достанет фен и Люц поймёт, что такое гнев божий. - Тебе одного смертного приговора мало? - Откуда тебя забрать, бестолочь? - Из ада, мой ангел. Эйно хихикает – но Лоу не смешно, потому что в каждой шутке только доля шутки. Тёмная улица в неоновом красном отсвете огромной вывески сомнительного клуба действительно похожа на ад. Эйно, переминающийся с ноги на ногу, держа в руках не то, чтобы очень толстую сумку действительно похож на бедствующего путника. На его плечах пиджак Лоу, а возле ног чахлый фикус. Картина конечно странная – даже болтливый таксист проникается торжественностью момента и замолкает. Эйно молчит – молчит, когда они едут, когда они поднимаются по лестнице. Лоу ждёт – чужое смятение давит на него, связывает по рукам и ногам. Они сидят плечом к плечу, Эйно всё ещё перебирает пальцами жухлые листы многострадального растения и тишина заполняет пространство удушливым покрывалом. Терпение у Лоу истощается – срочно нужно что-то сказать и сделать, как-то избавиться от этой тяжести. - Так…У фикуса есть имя? Собственный голос словно чужой – тупым ножом прорезает воздух. И за его хриплым, робким вяком следует сначала смешок – как чистая первая капля дождя, тяжёлая и округлая, звонко разбивающаяся о мостовую. А затем начинается дождь – Эйно хохочет до слёз, держась за живот. Смех почти истерический – но он куда лучше тишины. - Имя? Если и есть, то я его не знаю – это не мой фикус. - Как не твой? Я укрываю беглого преступника? Лоу тоже смеётся – ситуация приобретает оттенки ночного бреда, но ему страшно весело. - Я так обозлился, что украл его. - Так это действительно чужой фикус? А я уже собрался ругать тебя за плохое обращение за ребёнком. - Ребёнком? Ты ещё не мой муж, а уже завёл нам общего ребёнка. - Если ты будешь так паясничать, то моим мужем ты так и не станешь. Эйно перестаёт смеяться так же резко, как и начал – смотрит на Лоу внимательно, вдумчиво. - Что такое? На колено Лоу опускается холодная рука, мягко оглаживает. - Удивительно, какой ты добрый. Лоу нервно кивает, отшатывается – локоть скользит по обивке и он нелепо падает на спину, смотрит на Эйно глазами-блюдцами. Тот хмыкает, опирается рукой на жалобно скрипнувший диван – движения плавные, с почти пугающей грацией, взгляд томный. Совсем не похож на обычного себя – чересчур активного и развесёлого. Тут всё красиво – нависает эффектно, волосы спадают на загадочно, глаза смотрят пронизывающе. Это кто-то хитрый и самоуверенный – и сердце Лоу пропускает один удар. - Спасибо за комплимент, но это… - Тш. Ты очень добрый. А это нужно поощрять, Лоу. Эйно нагибается к нему, почти опаляет губы своим дыханием, смотрит в глаза нахально. Лоу вжимается в диван спиной. - Не нужно боятся, это всего лишь благодарность. В голову внезапно приходит понимание – резкое и яркое, почти обжигающее своей ясностью. Лоу горько вздыхает, осторожно кладёт ладонь на щёку Эйно, очерчивает большим пальцем выпирающую скулу. - Эйно, ты можешь просто сказать мне спасибо. И всё. Ты не то, чтобы мне не нравишься… Но, понимаешь, ты мне ничего не должен. Эйно отшатывается, садится чуть поодаль, смотрит пристально. Лоу тоже поднимается, улыбается растерянно – чувствуют чужую растерянность. В светлых глазах изумление и такая тоска, что сердце сжимается. - Тебе правда от меня ничего… - Нет, ничего. Лоу тянет руку – Эйно похож на брошенного котёнка, отчаянно нуждающегося в защите. Его хватают за запястье, цепко держат, покрывают пальцы быстрыми поцелуями. Растрепавшиеся волосы, алые щёки и горячий шёпот – Лоу кажется, что ещё немного и они оба сгорят, как лёгкие бумажные фигурки. Эйно успокаивается помалу, просто чужую руку к щеке прижимает. - Хочешь, я тебе сыграю? - Хочу. Очень хочу. Лоу кивает, осторожно отнимает руку. Пианино поблескивает в свете настольной лампы – приятный матовый блик на деревянной поверхности, знакомый и успокаивающий. Лоу оставляет Эйно сидеть за спиной, откидывает крышку, касается клавиш. «До мажор» лучом света наполняет воздух. Традиция всегда одна. «Радость любви» Рахманинова – светлая, лёгкая, прохладная – словно мерно струящаяся летняя река. Лоу сегодня сильно отходит от партитуры – мелкие камешки весело перекатываются по дну, следуют за течением. Холодный голос пульсирует «это никуда не годится, Хосон». Но он упрямо стискивает зубы и играет дальше, позволяет эмоциям взять вверх, позволяет себе быть честным. Мягко легшая на плечо рука заставляет Лоу едва ли не подпрыгнуть на месте. Его придерживают за подбородок, откидывают голову назад. У Эйно по щекам струятся слёзы и губы дрожат в попытке улыбнуться. - Хочешь, я сыграю что-то другое? Эйно отрицательно качает головой. - Можно, я скажу спасибо? Наверно, в этот момент Лоу понимает, что именно заставило его привести этого странного парнишку к себе домой. И он позволяет этому захлестнуть себя с головой, молча кивает. Поцелуй мягкий, мокрый, солёный, почти простое прикосновение губ к губам – но столь исполненное смысла, что от него дыхание перехватывает. Эйно отстраняется, мягко гладит плечи Лоу. - Ты не устаешь подписывать себе смертные приговоры, да? Нет ничего более постоянного чем временное – это Лоу понял ещё когда «подработка в баре на пару месяцев» растянулась на пару лет. Поэтому его не особо смущает, когда приехавший на пару ночей Эйно уже вторую неделю ругается с котом из-за фикуса, громко шастает по дому, шлепая босыми ногам и утром наворачивает тонкие блины, насвистывая популярные песенки. Вот поцелуи в макушку уже немного смущают, как и то, что Эйно предпочитает сверкать голыми телесами на кухне, стоя в растянутых пижамных штанах с растрёпанной светлой шевелюрой и нахально улыбаться. - Разве это практично? Ты же можешь обжечься или ещё чего – Лоу пристально изучает дальний угол потолка. Из угла на него таращится паук. Лоу очень хочется думать, что он тоже до глубины души возмущен происходящим. - Если это всё-таки случится, у меня под рукой всегда есть одна симпатичная ледышка, что залечит раны на моей привлекательной груди – Эйно самодовольно хмыкает, пока Лоу борется с почти физическим желанием запустить в него тарелкой. Или котом. Судя по морде Люца, зашкерившегося под стол, он не против пострадать, если ему предоставят возможность вцепиться когтями в нахальную морду. - Ты сейчас довыделываешься и пойдешь сверкать своей привлекательной грудью на балкон. Заодно остынешь. - О, так я настолько горячий? - Господи! - Ну что ты, можно просто Эйно. Лоу качает головой – он вообще-то не подписывался на вечный цирк с участием себя любимого, кота, фикуса и наглого, но такого очаровательного оборванца. И потом, блинчики Эйно правда жарит вкусно. А ещё он моет посуду, каким чудо договаривается со сварливой стиралкой и понемногу разбирает книжный шкаф, расставляя книги по непонятному пока что принципу. Словом, создаёт уют. Даже просто стоя на кухне, отпивая сок прямо из пакета и строя коту рожи. Сущий кошмар и розовые сопли, но Лоу не чувствует, что против. Скорее за. Всеми руками и ногами. Они притираются друг к другу невероятно быстро – словно всю жизнь росли со знанием, что будут жить вместе. Даже привычки у них взаимодополняющие – Лоу ест мало, Эйно ворует из чужой тарелки, Лоу постоянно забывает посолить что-то, Эйно чисто машинально соль кидает, Лоу складывает вещи по цветам, а Эйно их по цветам носит. - Мы как будто там слащавая парочка из сериалов, которые всегда вместе, отвечают на вопросы хором и вечерами сидят в гостиной, держась за руки. Ужас. - Тогда руку мою отпусти. - Вот уж дудки, кто сказал, что меня это не устраивает. Могу даже нацепить фартук и встречать тебя знаменитым «дорогой, хочешь поужинать или принять ванну? а может быть меня?». Ну и что ты на это ответишь? - Я пойду ночевать к соседям. Эйно заливисто хохочет, тыкаясь носом куда-то Лоу в плечо. Тот деланно вздыхает, ощущая себя счастливым. Люц ворчит и кажется если бы мог, покрутил бы лапой у виска, но ложится под ноги и даже не пытается сделать из пяток Эйно фарш. Лоу думает про себя, что услышать такое от Эйно было бы даже приятно, но то, как он обычно его встречает – радостным «Люцифер, твоя мамка пришла, беги к ней жалуйся, паскуда!» не менее очаровательно. Возможно не слишком романтично, зато можно быть уверенным, что никому такого Эйно больше не говорит. А Лоу очень хочется быть для него особенным. Чтобы видеть эту широкую улыбку, слышать топот босых ног (тапочек Эйно упорно не признаёт, клевеща на Люца, мол тот не упустит такого случая отомстить ему) и зарываться носом в пушистый затылок, вечерами смотря какую-то ерунду по телевизору. Лоу бы кажется жизнь мог так провести. И ничего другого ему и не нужно. Да и Эйно кажется тоже. Или он так думает. Это случается в один их вечеров – Лоу вымок под внезапным ливнем, замёрз и всё, что ему нужно – это чашка тёплого чая и полотенце, а ещё не вступить в лужу, которых в его старом дворе среди жилых домов больше чем асфальта. Возможно поэтому он и не замечает, что свет в окнах не горит. Тревога накрывает Лоу только когда он нажимает на ручку двери и заходит в тёмную прихожую. В квартире тишина – никакой ругани с котом, гремящей посуды или телевизора, никаких попыток терзать пианино или громкого подвывания песням по радио. - Эйно? Эйно ты дома? Наспех скинутые ботинки с громким стуком падают на пол, за ними с шорохом падает мокрый пиджак. В тёмном коридоре громко вздыхают. - Боже, ты что, напугать меня собрался? Что за ребёнок! Лоу выдыхает – он успел себе нарисовать кошмаров. Судя по всему, этот паршивец где-то в середине коридора затаился, чтобы свет из открытых дверей на него попал. Лоу щурится – так и есть, торчит возле стены. - Я уже успел надумать себе вся- Договорить шагнувший было Лоу не успевает – его хватают за руку, резко тянут и почти впечатывают в стену. Эйно прижимается всем телом, чуть ли не вдавливает в себя, едва ли дышать нормально получается. И целует – целует жадно, остервенело почти, словно собираясь съесть целиком и полностью. Целует, отстраняется на мгновение и Лоу тут же пропихивает свою ладонь, губы чужие закрывает. Ощущает удивленно – щёки у Эйно мокрые. Он дышит тяжело и теперь Лоу слышит ясно – чуть всхлипывает. - Что случилось?