Новый год с тобой

      Народу на кладбище было мало — будни, да и зима, декабрь заканчивается. Так что Сема легко припарковался, выскочил из машины и огляделся. Вокруг пестрели лавки с вечно живыми искусственными цветами. Сема поморщился и вытащил с заднего сиденья букет из елки. Иголки ухитрились продрать целлофан и теперь нещадно кололись. Сема вздохнул, поправил хрусткую обертку и достал коробку с маленькими яркими шариками. Красный с зеленым — пошловатое рождественское сочетание, которое Яр всегда любил. Никому не признавался, свято блюдя образ гранитной скалы и поедателя маленьких пушистых котят. И только наедине с Семой, когда дети разъезжались по домам, позволял себе напялить любимый старый свитер, как раз-таки красно-зеленый со смешным оленем во всю грудь. Сема, когда видел его, всего такого невозможно довольного, быстро обнимал и зарывался лицом в оленью морду. Потому что Яр был слишком мнительным и Семину улыбку очень даже мог истолковать неправильно.       Свитер этот Сема не решался постирать уже третий год, хотя исправно надевал его после проводов гостей. Закутывался, заворачивался и доставал альбомы. Он очень скучал. А свитер, пусть и самую малость, еще пах Яром.       Сема пикнул сигнализацией и пошел ко входу. Машинально оглядел себя в зеркальном стекле гранитной мастерской, поправил прическу. Вот вроде бы Яр не увидит, а хочется выглядеть хорошо. Сема глубоко вздохнул, расправил плечи и пошел дальше. Когда же отболит-то уже?       Дурацкая зима была. Собственно, последнюю нормальную Сема провел с Яром, а потом погода как взбесилась. Сплошная осень, морось и дрянь. Ладно бы Питер какой. Сема поднял воротник пальто — ветер никто не отменял. Он запрокинул голову и посмотрел в небо. Хоть бы снежинка упала. Могилы голые стояли, хотя Покров уж давно прошел.       По дороге Сема заглянул к Илье. Тот ушел на год раньше Яра. Могила неухоженная. Оно и ясно — оставил второго мужа с маленьким ребенком на руках. А первый обижен, носа на кладбище не кажет. Сема наскоро прибрался и ткнул в вазу припасенную еловую ветку, повесил пару шариков.       — Отдыхай, Илюш.       Он огладил стылый гранит, с которого весело улыбался Илья. Отчего-то такие вот фотографии не принято было делать, а он настоял, когда понял, что время пришло. Только вот у супруга времени нет, чтобы заглянуть, улыбнуться в ответ. Знает ли Илья? Видит ли оттуда?       Еще несколько метров, обогнуть старый колумбарий, и тут уж рукой подать. Ветер поддал, окатил холодом, и Сема как-то слишком отчетливо почувствовал свое одиночество. Дети, внуки не забывают, каждые выходные кто-нибудь да заглядывает. Иногда и вместе приезжают. Да разве ж это то? Сема зло смахнул непрошеную слезу и зашагал быстрее. На оградке краска облупилась — надо будет весной подкрасить. Сема стянул перчатки и колупнул дырку, отколол еще кусок.       — Здравствуй, Ярик. — Голос сиплый. Стыдоба.       Сема представил — словно увидел вживую, — как хмурится Яр, и растер морщины между бровями, натянул улыбку.       — А я вот к тебе. — Он откашлялся и продолжил уже бодрее: — Ничего такого, просто… — и снова голос сорвался, так что вышло хрипло, шепотом, — соскучился просто.       Он помолчал немного, собираясь с мыслями, и опять заговорил, пытаясь не думать, что ответа не будет.       — У нас нормально все. Славика на работе повысили, теперь он еще больше вкалывает. Приехал, представляешь, в четверг: глаза краснючие, сидит — ничего не понимает. Спит! Я уж его уложил, Фиме отзвонился. А тот не лучше. Мелкий совсем его измотал своими зубами. Я на следующий день и рванул к ним, — Сема предостерегающе поднял руку, как если бы Яр мог вставить свое недовольное слово: — Знаю-знаю, не лезть без приглашения. Но Фима уж слишком деликатный. А спать нужно. Особенно молодому папе. Они хоть со Славой ожили, когда мы с прогулки вернулись. У Мира тоже все в порядке. Вчера полночи какую-то поделку к Новому году Сеньке делал в садик. Горя… — Сема вздохнул и грустно улыбнулся. — Горя на тебя похож очень. По клубам бегает и омег меняет как перчатки.       Сема поднял глаза и сразу напоролся взглядом на фотографию на памятнике. Это было странно, так что он никому не говорил, но Яр на ней словно каждый раз смотрел по-разному. Вот и сейчас глядел чуть насмешливо, так привычно, что Сема впервые за все время не удержался. Слезы просто сами брызнули.       — Я так по тебе скучаю, — зарыдал он. — Ничего без тебя не клеится. Ничего не хочу. Так плохо. Должно легче делаться, а мне только хуже! Я не живу, а маюсь, Яр! — Сема расплакался еще горше. — Возвращайся назад, — умолял он, — пожалуйста, возвращайся назад!       Как маленький, уткнулся в ладони, уже не стесняясь ничего. Позволил слезам просто катиться, а горю выплескиваться. Сема чуть подвывал, пытался еще добавить что-то невнятное, но рыдания не давали даже слова вставить. И уж конечно он не видел, как взвилась смерчами жухлая листва вокруг могилы, не почувствовал, как дрогнула земля. Должно было становиться легче, но Сема с каждой секундой будто бы сильнее накручивал себя. Рыдал все горше и никак не мог остановиться. И только когда земля из могилы взметнулась фонтаном, вскинулся и, приоткрыв рот, уставился на Яра.       Тот ошалело глядел перед собой и решительно ничего не понимал. На тело налипли комья грязи, остатки гроба расшвыряло вокруг.       — Это что за хрень? — медленно, сипло спросил он. Больше абстрактно, чем у изумленного Семы. — Ассистенты где?       Он откашлялся и куда более осмысленно огляделся. Потом прищурился и с подозрением воззрился на притихшего Сему, который, конечно, уже догадался, что натворил.       — Какой сейчас год? — понимая, что не двадцать второй, спросил он. Этак показательно вежливо, чуть склонив голову, в ожидании ответа.       — Девятнадцатый, — пискнул Сема и тут же добавил, пытаясь хоть как-то реабилитироваться: — Заканчивается.       — О! То есть, — Яр легко соскочил с насыпи и крадучись подошел к Семе, — ты ухитрился разбудить меня на два года раньше?       Сема кивнул и почувствовал, как задрожала губа. Яр протянул руку, чтобы, как всегда, чуть прижать пальцем, но цокнул и отдернул грязную ладонь.       — Ярик, я правда не знаю, как это получилось, — затараторил Сема, запрокидывая голову. — Я не хотел. То есть будить не хотел. То есть хотел, но не сейчас. То есть…       — Ш-ш-ш!       Яр опустился на корточки и чуть прижал силой. Сема всхлипнул и замолчал.       — Три года всего прошло, Семушка. — Яр хмурился, и Сема был готов провалиться сквозь землю со стыда. — Реабилитация не завершена. Так что… — У Семы опять задрожала губа, но Яр вдруг улыбнулся, щелкнул пальцами, наскоро очищаясь, и провел-таки по губе. — Так что, — тепло улыбаясь, продолжил он, — о жизни супруга посла можешь не мечтать.       — В смысле… Ты не будешь добиваться повторного упокоения?       — Ну, — протянул Яр, — надо же кому-то Горьке мозги вправить. Да и Славику поможем.       Сема шумно всхлипнул и потер кулаками глаза. Яр передернулся от очередного порыва ветра, поднялся на ноги и снова щелкнул пальцами, создавая немудреную одежду. И тут Сема поверил. Вскочил, обнял, стиснул, уткнулся довольно хмыкнувшему Яру в грудь.       — Но ты пойдешь учиться. Столько силы пропадает, — горько, помятуя старые бодания, припечатал тот.       Сема покивал и улыбнулся. Он чуть позже расскажет, что только год остался до магистратуры. Что работает по специальности — и хорошо работает. Обязательно расскажет.       — А еще, — хрипло зашептал Яр на ухо и чувствительно стиснул Семину ягодицу, — ты мне подробно объяснишь, на хрена брал мою машину и как умудрился ее поцарапать.       Сема только тяжко вздохнул.