Мой мальчик

Элис, подумал Карлайл. Элис, милая моя девочка. Он закрыл за собой тяжелую дверь — клин прозрачного света на холодном бетонном полу схлопнулся и исчез под его ногами; звякнул амбарным навесным замком, — разомкнуть такой без ключа тяжело было бы даже ему самому. В темноте замок выглядел просто огромным, скважина казалась моделью черной дыры в миниатюре. Карлайл выдохнул — медленно, ровно. Сердце билось так редко, что он мог бы диагностировать у себя клиническую смерть, если бы все еще придавал этому значение. Ладони были сухими, — сколько лет назад они забыли, что такое гореть от волнения? Ладони, узкие, с идеальным рисунком, с линией жизни, убегающей за запястье, были сухими и прохладными, —, но это, к сожалению, не значило, что Карлайл был спокоен. Возможно, сохранять спокойствие ему мешал как раз тот факт, что сегодня его внешняя невозмутимость не стоила ровным счетом ничего. Тем не менее, он старался. Для Элис. Карлайл плавно, ни одного резкого движения, развернулся. — Добрый вечер, Джаспер. Элис сказала, что он придет. Он прокрался в ее видения своей легкой, грациозной походкой хищника и остался в ее глазах, — этот хищник умел убивать, и он действительно пришел, чтобы остаться. Он стоял у противоположной стены, прислонившись плечом к массивным каменным блокам, засунув руки в карманы. — Прошу прощения, что заставил так долго ждать. Он молчал, — молча следил за Карлайлом, и последний был уверен: эти горящие глаза ловят каждое его движение, малейший вдох; горящие красные глаза, живущие своей дикой жизнью на бледном неподвижном лице. Карлайл смутно помнил, что те, кто охотится на людей, видят в темноте лучше, — и лучше в разы, когда настает пора охоты, и его шансы обнаружить себя зажимающим разорванную глотку от этого только росли. Эсми настаивала на том, чтобы провести в подвал освещение, но он все равно был против. То, чему суждено было произойти, должно было произойти в темноте. Ему не хотелось осквернять этим свет. Не хотелось, чтобы это видела Элис. Хищники должны выяснять отношения в темноте. — Джаспер. Карлайл медлил. Джаспер смотрел на него сквозь сумрак подвала, — молча, спокойно, кажется, даже спокойнее, чем он сам. Совсем мальчишка, тонкий, будто фарфоровый, красивый той болезненной, почти пугающей красотой, что стоит на самой кромке естественного, лишь чуть не превосходя ее. Совсем мальчишка, которому, тем не менее, хватило мужества принять решение, — его мужества хватило и для Карлайла. Элис, детка. Карлайл до сих пор не был уверен, что решение это было правильным. Он поднял руку, чтобы убрать со лба выбившуюся прядь, — волосы щекотали, отвлекая в тот момент, когда отвлекаться было нельзя. Джаспер был симпатичным мальчиком, улыбчивым, доброжелательным, — находиться с ним в одной комнате было приятно. Карлайлу нравилась мягкая застенчивость Джаспера, оставшаяся, вероятно, в нем с тех пор, когда он был еще живым в полном смысле этого слова, — все-таки он был молод, так молод. Нравилось, как Джаспер обнимал Элис — почти целомудренно. И как Элис перебирала его светлые, вьющиеся волосы, нравилось, как смотрелись ее тонкие пальцы среди пепельных прядей. Карлайлу нравился Джаспер. Он еще раз пожалел, что не сумел сохранить свою обычную невозмутимость в этом темном подвале. Он не заметил, как Джаспер оказался рядом, — просто полыхнули две красные вспышки почти у самого лица, полыхнули безумием, которого мгновение назад не было ни в позе Джаспера, ни во взгляде, и мгновение же Карлайл не видел ничего, кроме тусклого блеска клыков. Он отшатнулся назад, ударил, не глядя — и задел лишь рубашку, выбившуюся из-за пояса брюк, выхватил клок белой ткани, треск которой стал единственным звуком, обозначившим произошедшее. Джаспер шагнул в сторону, легким, бесшумным движением. Карлайл проделал то же самое, не отрывая взгляда от его горящих глаз, — они начали медленно кружить, как дикие звери, волки в схватке, настороженно следя друг за другом. Карлайл подумал, что не так уж они и отличаются от волков. Джаспер ощерился, показал два ряда белых, ровных зубов, четыре клыка, длинных и острых. Клочья рубашки свисали на груди, словно лоскуты оторванной кожи. Шаг. Еще шаг, — медленно, напомнил себе Карлайл. Плавно. Он бросился на третьем шаге. Размазанным светлым пятном метнулся к Карлайлу, глаза, казалось, оставляли в дымчатом воздухе алые следы. Растрепанные волосы взметнулись и опали, закрыв его лицо, когда Джаспер возник перед Карлайлом, ухмыляющийся, безумный. Карлайл увернулся от когтей, отпрянул от удара ногой, грозящего снести ему голову, полоснул в ответ — мимо, еще раз — мимо, занес руку для новой атаки. Обернувшийся серой тенью Джаспер проскользнул под его рукой, раззявил пасть над его плечом с глухим, горловым урчанием, Карлайл почувствовал, как по груди скользят холодные пальцы. И, развернувшись пружиной, ударил снова, не позволив себе слабости и не жалея, впечатал раскрытую ладонь в костлявую грудную клетку под порванной рубашкой. Ребра под ладонью хрустнули и поддались. Джаспера отшвырнуло к стене. Он ударился о камень со сдавленным рычанием, обвалился на колени, рычание сменилось булькающим, влажным кашлем. Карлайл ждал, потирая руку. Он много наблюдал за волками, за тем, как они поддерживают дисциплину в стае… учат молодых послушанию. Поначалу даже считал, что нашел искомое, отождествляя себя и свой род с этими зверями: в конце концов, и волки оборачивались людьми, и не столь велика была разница между ответственностью Карлайла и старейшин стаи. Цепляясь рукой за стену, Джаспер поднялся на ноги. Поднял голову, ожег Карлайла взглядом, безумие в котором, казалось, стало абсолютным, — красные глаза на белом лице, красная кровь, струящаяся из углов бледных губ, стекающая по подбородку, тяжелые капли падали на рубашку, на бетонный пол под его ногами. Его била дрожь; помятая грудь вздымалась под рубашкой неровно и часто, дыхание со свистом вырывалось между стиснутых зубов. Ноздри его раздувались, зрачки сузились. Он обвел губы языком, на котором алела и пенилась легочная кровь. У волков регенерация занимала столь ничтожно малое время, что иногда кости не успевали принять верное положение, — Карлайлу было известно это, то, чего он не знал, всегда можно было узнать посредством эксперимента… Но у них — у них все происходило еще быстрее, если хватало сил, если был источник пищи. Джаспер зарычал и рванул зубами собственное запястье, давясь пробирающимся изнутри кашлем. Когда Карлайл приблизился, чтобы помочь, он, ощерившись, — нижняя челюсть отвисла, на белоснежных зубах темнели сгустки крови, — подался навстречу, и Карлайл встретил его сокрушительным апперкотом в то место, где, будучи человеком, Джаспер имел солнечное сплетение, чуть пониже вмятины на грудной клетке. Карлайл много работал с волками; когда нельзя проявлять слабость, было ему хорошо известно. Прости меня, Элис, детка. Джаспер сполз по стене на колени. К ногам Карлайла. Карлайл подумал, как дико это выглядит, — и боже, он не верил в бога, он мог бы сам быть богом, но господи боже мой, это был всего лишь мальчишка. Высокий и изысканно тонкокостный, и пусть его губы были бледны — какой нежности улыбка касалась этих губ, когда он смотрел на Элис, как твердо они сжались, когда он объявил Карлайлу о принятом решении. Знал ли он, что такое жажда, как умеет она свести с ума, выбить из умирающего мозга все, что становится лишним перед всепоглощающим инстинктом насыщения? Карлайл полагал, что знал. Боже, этого мальчика жрали живьем, этот мальчик должен был знать. Это было действительно больно, хотя Карлайл думал, что уже и не вспомнит о боли. Он не ожидал, что это будет так тяжело, — недаром он волновался, волнением своим спровоцировав Джаспера и вызвав его на поединок, которого сам не желал. Он любил этого мальчика. Джаспер рванулся, но Карлайл не позволил ему встать. Шанс был только один: Джаспер был моложе, был, даже в таком состоянии, сильнее, был быстрее, — и он был хищником, безумным зверем, осатаневшим от запаха и вкуса собственной крови. Отпустить Джаспера сейчас означало бы приобрести миллион лишних возможностей остаться без глотки или трахеи, и ощутить на собственном примере, каково это — когда в твою плоть вонзаются безжалостные чужие клыки. Он поймал когтящую руку Джаспера, вторую, с силой завел запястья ему за спину, — Джаспер выгнулся, хрипло рыча. Карлайл зарычал в ответ, сам дурея от тяжелого духа, окутывающего их обоих красным туманом, сердце его стучало почти так же часто, как и у Джаспера. Впервые за долгое, долгое время Карлайл чувствовал собственный пульс. Ему не хватало воздуха, и с каждым новым вздохом он втягивал в себя новую порцию горячего, живого запаха крови, похожей на кровь животных, его однообразный рацион, но все же иной, идеально ему подходящей, делающей его еще совершенней. От зажегшегося в груди огня занялись ладони — и вспотели, по телу пробежала теплая волна, закрутилась горячим водоворотом внизу живота. Волосы растрепались, упали на лоб, мельтешили перед глазами. Карлайл перехватил запястья Джаспера одной рукой. Вторую просунул между их телами, дернул молнию на своих стильных узких джинсах, — она уже давила, причиняя смутное ощущение боли в паху. Он не чувствовал подобного с Эсми, — он сумел очеловечить и их страсть, но сейчас в нем поднималось нечто животное; в конце концов, когда-то он был таким же хищником. Он опустился на колени позади Джаспера. Джаспер прогнулся сильнее, его вьющиеся волосы касались лица Карлайла. Тот чуть отклонился назад — ему по-прежнему не хотелось, чтобы Джаспер рванул его клыками. Провел свободную руку вперед, нащупал и расстегнул пуговицу на брюках Джаспера, заартачившуюся молнию просто вырвал. Уперся налившимся — кажется, туда ушла вся кровь, что оставалась в нем после последней трапезы, — членом в прохладное бедро Джаспера, и захрипел от нетерпения, когда тот дернулся, невольно потираясь о сочащуюся головку. Внутри было теплее, чем снаружи, — даже теплее, чем у Эсми. Джаспер взвился с колен, взревел, замотал головой, задергал плечами. Карлайл сжал его худощавые запястья так, что они захрустели в хватке, не уступающей прочности стали навесного замка. Вытащил пальцы — ягодицы Джаспера сжимались судорожно, когда тот рвался, силясь освободиться, — в порыве вдохновения дотянулся до лица Джаспера. Мазнул по окровавленному подбородку и полным губам, между которыми текла смешавшаяся с кровью же слюна. Этого было мало, но многого и не требовалось. Они же не были людьми. Однако Карлайл чувствовал себя восхитительно живым, протискивая член меж сопротивляющихся мышц под яростный, захлебывающийся вой Джаспера. Он услышал, как лязгнули клыки Джаспера в наполненном приторным запахом крови воздухе. Почувствовал, как все тело Джаспера напряглось и закаменело, и толкнулся глубже, преодолевая судорожное сопротивление, входя до конца. Почувствовал пахом подобравшиеся ягодицы Джаспера. Джаспер взвыл снова, когда Карлайл медленно потянулся назад, вышел наполовину, а потом сильным, властным движением загнал член обратно вглубь. Мотнул головой, ощерился в хриплом, злом рычании, когда Карлайл прихватил его зубами за шею, как раз у закругления челюсти. По лицу Карлайла скользнули мягкие, пахнущие шампунем волосы, нежная кожа закровоточила под клыками. Он жадно припал к исходящим кровью ранам, чтобы тут же отпрянуть; это было слишком… слишком. Вкус крови во рту пьянил, как не пьянило самое крепкое вино. Карлайл почти забылся, навалившись на Джаспера, пригнув его к полу, почти ткнув лицом в пол. Каждое его движение было почти бесконечным. Карлайл далеко не сразу заметил, что Джаспер, скорчившийся под ним, едва не бороздивший носом бетон при очередном толчке, в какой-то момент затих, в другой — несколько расслабился; а заметив, начал двигаться еще быстрее. Он вновь нашел пальцами губы Джаспера — приоткрытые и искусанные, и не сдержал болезненного рычания, почувствовав, как смыкаются на пальцах клыки. Зарычал и с этим рычанием кончил, прижавшись бедрами к бедрам Джаспера, вытянувшись в струну, оскалившись, подобно волку, и растеряв в этот момент последние остатки налета человечности, который столько лет нежно лелеял и полировал. Рука его разжалась. Джаспер повалился на пол, — Карлайл не смотрел на него, но слышал частое, глубокое дыхание, — отполз в сторону, прислонился к стене. С запахом крови смешался липкий запах спермы. Прокушенные пальцы пульсировали болью, настоящей, живой. Карлайл поднес руку к лицу, глубоко вдохнул, коснулся языком черной капли, повисшей на кончике пальца. Капля растеклась на языке, соленая, сладкая. Следы недавнего сумасшествия истаивали в нем, словно сухой лед на солнце. Карлайл подтянул джинсы, застегнул. Поправил сбившуюся рубашку. Пальцы не дрожали. Прости меня, Элис. — Джаспер? В темноте вновь зажглись красные огни: мальчишка открыл глаза. Карлайл присел перед ним, чуть сбоку, чтобы не оказаться между длинных, широко раздвинутых ног. Осторожно протянул руку, коснулся фарфоровой щеки. Джаспер скользнул взглядом по его руке и не отвернулся. Все же он был молод, слишком молод, — почему и дети должны проходить через это? — Как ты себя чувствуешь, мальчик мой? Джаспер посмотрел на него; радужки больших, правильного разреза глаз показались Карлайлу более светлыми, чем были, — показались? Джаспер опустил ресницы. Улыбнулся. Карлайл обнял его и прижал к себе, зарылся носом в его волосы. Джаспер помедлил, потом обхватил его обеими руками, — в этот момент он мог выдавить из Карлайла внутренности, но прикосновение его было легким и застенчивым. Карлайл глубоко дышал, вбирая в себя его запах. Мальчик мой. Ты был прав. Ты была права, Элис, малышка. Силой могут решать вопросы лишь волки, — животные, гораздо более примитивные, гораздо более естественные, нежели вампиры. Животным хватает одной силы. Силой никогда не справишься с безумием, у которого красные глаза, с жаждой, смывающей все разумное с голого костяка инстинкта. Простите меня, дети мои, простите. Я… — Я люблю тебя, мальчик мой, — прошептал Карлайл в шею Джасперу, в его золотистые, пропахшие кровью волосы. Руки Джаспера на мгновение сжались сильнее. Он выдохнул — или вздохнул? Прижался к Карлайлу крепче, и Карлайл почувствовал, как промокает от крови Джаспера его стильная голубая рубашка, а еще грудью ощутил, как бьется мерно сердце Джаспера прямо под его собственным сердцем. — Я чувствую, — выдохнул Джаспер. И еле слышно добавил: — И я Вас тоже.