Le Prince Blanc

Свист, а следом хлопок. Всегда именно в такой последовательности — не важно, кнут это или плеть. Розмарин знает этот звук с детских лет. Розмарин любит этот звук. И тогда, и сейчас он звучит одинаково — ничего не меняется. Жильбер снова пытался сбежать. Не то, чтобы он проделывает это каждый божий день — так было бы неинтересно и слишком утомительно. Но всякий раз, как Огюст приезжает в академию, Жильбер бежит — за ним, к нему, — как глупая собачонка. И всякий раз, конечно же, попадается — по крайней мере, ни одна из тех попыток, о которых Розмарину известно, успехом не увенчалась. В иных случаях он ловит Жильбера в коридорах, в общежитии старшеклассников, в саду — прогуливающим занятия, одетым не по форме или развращающим кого-нибудь. Не редко — за всем и сразу. Ловит и, конечно же, наказывает. — Нахождение вне своей комнаты после отбоя карается по всей строгости! Очевидно, Жильберу придется провести несколько дней не покидая спальни — всё это время он должен будет учиться самостоятельно, молиться и думать о своём поведении, — двадцать дней полагается нарушителю комендантского часа. — Двадцать плетей, — объявляет Розмарин и самодовольно ухмыляется. Он знает, что запретами Жильбера не удержать, а даже если и удастся, он с легкостью найдет способ сеять разврат и хаос, не покидая комнаты, потому что старшеклассникам входить в общежитие Б никто не запретит — в этом случае оставалось бы только пожалеть жильберова соседа. Такой запрет мало эффективен — Розмарин прекрасно это понимает. Но есть, конечно, и другая причина, о которой Жильберу, впрочем, знать не положено. Никому не положено. — Снимай свою рубашку. Розмарин отходит на несколько шагов, всё ещё, однако, оставаясь на расстоянии удара. Он не может позволить Жильберу сбежать, и не только потому, что Огюст разозлится, если он это допустит. Жильбер выжидает издевательски долгую паузу, после чего всё же спускает рубашку с плеч, и та шелковым облаком спадает к его ногам. Выходит это у него довольно эффектно, Розмарин едва слышно хмыкает с искренним отвращением: Жильберу не привыкать раздеваться — он это знает. Ночь лунная, площадка у ворот достаточно освещена — Розмарин видит полосы на спине у Жильбера. Полосы от ногтей, полосы от кнутов — не только свои собственные. В конце концов — Розмарин это знает, — Жильбер не принадлежит ему, а кабы принадлежал — он заплатил бы баснословные деньги, только бы избавиться от такого сомнительного богатства как можно скорее. Жильбер принадлежит всем и никому одновременно, Жильбер — общая собственность — так думает Розмарин. Видит Бог, он пытался пресечь этот разврат — честно пытался! Иначе не было бы той дуэли за право этой собственностью обладать. Не вышло: Макс Бло не сумел укратить этого строптивого, беспардонного, своенравного мальчишку — развращенного и развращающего. Розмарин предпочитает думать, что не справился именно Макс Бло. То, что не справился он сам — мысль дурная, и Розмарин пинками загоняет её в самый темный угол: туда, где живут воспоминания о страшных и болезненных событиях. Событиях, с последствиями которых он до сих пор не в силах совладать. Рубашка лежит забытой ненужной тряпицей — неслыханная дерзость вот так обращаться с формой академии. Жильбер переступает через нее, даже не задумываясь об этом. Благо, рубашка — не единственное, что надето на нём сегодня. Жильбер берется за стальные прутья ворот своими маленькими изящными ладонями и немного наклоняет голову вперед, хотя Розмарин убежден, что попади он по ней случайно — ничего страшного не случится: нечего из нее выбивать. Спина у Жильбера узкая, беленькая, с выпирающими лопатками — безусловно красивая. Она совершенно не трогает Розмарина — ему до этой красоты дела меньше, чем до того, кто сейчас чистит конюшни в их родовом имении за много лиг отсюда. Ему до красоты Жильбера никакого дела нет. Тем не менее, Розмарин внимательно смотрит на его спину. Он прикидывает, рассчитывает, представляет. Он предвкушает. Арион Розмарин — не святой — сам он прекрасно знает об этом. Сам он этого не стыдится. Он любит плети, любит кнуты, стеки, хлысты и трости. Он любит пускать их в дело. Любит это почти также, как вино, Жюля и своё особое положение в академии. Розмарин закрывает глаза, на миг полностью расслабляясь. Он знает: за этот миг Жильбер никуда не денется, потому что ключи от ворот в кармане у Розмарина, потому что забор слишком высокий, чтобы просто перемахнуть через него, а кусты кругом чересчур густые — и зайцу не проскочить. Потому что Жильбер тоже отлично это знает. Розмарин делает вдох — глубокий и медленный. Ночной воздух в ту минуту пьянит его, как не пьянит самое крепкое вино из всех, что он когда-либо пробовал. Пьянит предвкушение. Свист, а следом хлопок. Звук удара разрывает ночную тишину. Жильбер вздрагивает от боли, но молчит. Розмарин вздрагивает тоже. Свист, хлопок. Это так же великолепно, так же восхитительно как в детстве. Хотя руки Розмарина с тех пор стали не намного сильнее, он знает, как причинить ими боль, как утвердить ими своё превосходство — нужна лишь подходящая плеть или трость. Свист, хлопок. У Жильбера звенит в ушах — кончик хлыста всё же задел его голову ненароком. У Розмарина звенит в ушах тоже — он даже не задумывается, почему. Ему не до этого. Свист, хлопок. Циники говорят: самая чистая радость — злорадство. Розмарин не выносит циничных людей — таких, например, как Огюст Бо. Розмарин, тем не менее, не стесняется своего злорадства. Свист, хлопок. Оплетка кнута мягкая, кожаная — приятно прикасаться, приятно держать в ладони. Кнут греет руку, даже обжигает — вверх от кисти мурашками пробегает приятная дрожь, от кончиков пальцев до самой макушки. Свист, хлопок. Боль — это доминирование, боль — это власть, боль — это сила. Розмарин любит власть, его амбиции требуют утверждать свое превосходство — будь то наивысший балл по латинскому во всей академии, будь то должность студенческого комиссара, будь то место во французском парламенте. Утверждать, прежде всего, перед самим собой. Розмарин ненавидит слабость. Свист, хлопок. Розмарин ненавидит свою слабость почти так же сильно, как ненавидит Огюста Бо и Жильбера, его дурного родственника. Огюст сделал Розмарина слабым, сломал его, разбил как фарфоровую статуэтку и бросил осколки на пол кабинета — рядом с теми, которые остались от изящного винного бокала, выскользнувшего из ослабших пальцев. Свист, хлопок. Пускай с Огюстом ему не справиться, но Жильбер — не то племянник, не то сын, не то любовник этого мерзавца — получит сполна за них обоих. Это можно назвать местью, это можно назвать справедливостью — но зачем? Розмарин просто делает то, что считает нужным. Более того, он ведь делает то, что должен, верно? Свист, хлопок. Верно. На очередном замахе Розмарин откидывает голову назад, копна платиновых кудрей щекочет вспотевшую спину, каждый удар будто щелкает по оголенным нервам. Это всё словно бесконечный сон — сон родом из самого детства, похожий на экстатический угар, на бутылку вина, выпитую разом. Розмарин не смог бы найти слов, чтобы описать то, что он чувствует, когда заносит плеть и наносит удар. Это торжество не для плоти, но для духа. Свист, хлопок. Это способ доказать свою правоту. Это способ отвести душу. Это способ справиться с собой, не впадая в порок и не ударяясь в истерику. Что такое жестокость в отношении провинившегося в сравнении с тем, что творят Жильбер и Огюст? У Розмарина ещё будет время, он отмолит свои грехи. Этих двоих не спасет никакая церковь. Этим двоим не место в церкви. Розмарин не святой, но Огюст в сравнении с ним — сущий дьявол, и Жильбер тоже не далеко от него ушел по этой кривой дорожке. Свист, хлопок. Эти звуки приносят удовольствие, эти звуки заглушают воспоминания, эти звуки избавляют от ощущения собственной слабости. Розмарин так увлекся, что сбивается со счету: сколько уже — два? Двадцать? Две сотни?.. — Хватит! Сдавленный стон Жильбера приводит в чувства — это стон боли, потому что Жильбер больше не в силах терпеть. Он привык к побоям, но всё имеет свой предел. — Их было не двадцать, — выдавливает он из себя и улыбается, хотя его хорошенькое личико перекашивает от боли. — Наш доблестный комиссар разучился считать? — Двадцать, — Розмарин слишком выдохся, чтобы как-то отреагировать на эту шпильку в свой адрес, — и ещё два за то, как ты обращаешься с формой. Подними рубашку и иди в свою комнату. И не смей спорить, нето получишь ещё. Жильбер скалится, но делает как ему сказано и уходит — Огюста ему сегодня всё равно не увидеть. Это к лучшему — думает Розмарин — главным образом потому, что этого хотел сам Огюст. Розмарин успокаивает сбившееся дыхание. Его щеки горят, тонкая шелковая рубашка прилипла к вспотевшей спине, а локоны разметались в беспорядке. Любой свидетель произошедшего решил бы, что комиссар порядка воспылал праведным гневом. Любой, кроме, пожалуй, Жюля и, может быть, Огюста Бо. Но не Жильбера, потому что при всей своей порочности он слишком наивен — Розмарин знает это наверняка и потому не боится быть раскрытым. В конце концов, он всегда и всех наказывает за дело. Жильбера вожделеет каждый в стенах этого прогнившего порочного места. И Розмарин, хотя и ненавидит его, хотя желает избавиться от него всей душой, не может отказать себе в удовольствии придраться по малейшему поводу, наказать и унизить его, поломать все его планы и изобличить уловки, расчертить его спину или руки красными полосами от ударов. Иногда Жильбер сам ищет боли, ищет утешения в боли, и именно тогда Розмарин старается ни за что не трогать его, ограничиваясь острыми ранящими словами: коли ему так хочется смаковать собственные мучения — пусть бежит к Максу Бло, этому грубому извращенному идиоту, который связывает боль и сексуальность. Розмарину противны такие мысли — он считает их грязными. Розмарин хочет отмыться от этой грязи раз и навсегда. Кнуты и плети Розмарина служат исключительно для наказаний. Пусть иные смотрят косо — он продолжит наказывать провинившихся со всей строгостью. Он и только он среди всех прочих студентов Лакомбрад имеет на это право — и никто не посмеет это право оспорить. Пусть Жюль косо смотрит на него — всё равно в итоге ничего не скажет и не сделает, — а Розмарин и не подумает церемониться с Жильбером. Чужая боль способна залечить раны, чужая боль способна защитить уязвленную гордость, чужая боль способна спрятать собственную слабость. Чужая боль может подарить удовлетворение. Розмарин знает это как никто другой.