На бис, мистер Джей

      В моем зеркале отражается что-то дергающееся.       Снова слезятся глаза, а приступы сокращений брюшины, сопровождающиеся отвратительными звуками, не дают сконцентрорваться.       Это всего лишь нервная реакция, Артур. Вы не сумасшедший, это болезнь. —       Она говорит о каком-то синдроме. Две фамилии через черточку.       Я не псих.       Харлин говорит, я нормальный.       Усталость, недосып, нехватка витаминов, прессинг, дурное воспитание, перенесенное в детстве насилие и недуг поразивший часть моего мозга, все это сплавлено в какую-то невообразимую чушь.       Чушь — плохое слово.       Массу.       Да, массу.       Губы трясутся, и я не могу выдавить из себя ничего кроме тихих смешков.       — Сейчас подействует, Артур. Очень скоро, еще несколько минут и мы продолжим разговор. Вам так долго назначали не те лекарства, мистер Флегг.       — Я не в обиде на них. — Пытаюсь произнести, но приступ рвет фразу на слоги. Хохот сменяется икотой, когда он наконец проходит, она продолжает.       — Понимаете, если бы все пошло как надо, если бы лечение начали раньше и подобрали правильные препараты, вы бы не попали в эту ситуацию.       Слова «если бы» похожи на гвозди, она вбивает их, почти выкрикивая, в крышку моего стерильного гроба.       Мы в камере для допросов.       Привычная улыбка отпечатывается на лице, каучуково растягиваются щеки.        — Я не в обиде.       Женщина начинает мерно постукивать карандашом. В какой-то момент ее рука соскальзывает и звук проехавшего по металлической поверхности ластика заставляет меня поежиться.       — Снимите уже свою маску.       — Я не…       Какую еще маску? Я не наносил грим уже много дней.       — Ах, понял. Иносказание. Эзопов язык. Но я действительно…       Под ее прямым взглядом моя улыбка становятся горькой, за щеками кислит, а места, где недавно еще были зубы, начинаю гореть. Вкус крови и антисептика появляется во рту, когда язык касается осиротевших десен.       Губы лишенные цвета хватают воздух. В зеркале — белесое пятно вместо лица и острые опущенные плечи.       — Вы правы, доктор. Я з…       Снова прямой взгляд из-под очков. Она слушает, склонив голову набок.       Не получается сказать сразу. Произношу по слогам (прим. автора spelling — техника произнесения слов по слогам для тренировки правописания), как в школе.       — З — о — л.       — Так и есть, Артур, ты злишься.       Она что-то еще говорит, успокаивающее, а я слышу только то, что несмотря на произошедшее, меня можно вернуть к нормальной жизни.       — Я — серийный убийца, мисс Куинзель. — Встречаюсь со взглядом внимательных серых глаз, щеки начинают гореть, и фразы наконец-то легко выскакивают изо рта.       — Хорошие люди так не поступают. Не стреляют в других, не душат своих матерей, не бросаются на коллег с ножницами. Я плохой клоун, доктор. Мне не стать знаменитым комиком.       Она давится смешком и благодарно кивает, когда я говорю ей что это от стресса.       — Сейчас, приступ прошел, и ваше состояние стабилизировалось. Что вы чувствуете по поводу тех смертей?       — Удивление? Живой и бах! — Она отшатнулась когда я резко вскинул руки, изображающие пистолет. — Мертвый.       Проходит несколько секунд и я помолчав, наконец, выдаю правильный ответ.       — Я сожалею.       На меня смотрят два лица. Одно из зеркала.       — Сожалею о том, что сделал это. Что попал под влияние, что позволил сделать себя таким. Сожалею что попал сюда, что если и выйду, не смогу стать обычным. Никогда не был, хотелось бы узнать, каково оно на вкус.       — Будем надеяться, у меня получится помочь вам. Один из моих пациентов страдал подобным расстройством.       — Да? — Мои губы дергаются, я их не контролирую.       — Он попал ко мне в возрасте трех лет и мы успешно скомпенсировали его приступы. Это органика, понимаете, Артур?       Я пожал плечами. Отражение в зеркале кажется подмигнуло.       — Как грипп. Принимай лекарства и все будет тип-топ. У Брюса теперь все хорошо.       В моей голове шарахнула молния. Брюс! Вот оно что! Органические расстройства передаются по наследству. Если потомок — мальчик, вероятность быть пораженным на четверть выше. Значит…       — Мисс Куин… — волнение заставляет мои скулы схватываться спазмом, и ее фамилия обрывается, превращаясь в кличку, — я хотел бы проконсультироваться по поводу препарата, который мне прописывали.       Из горла с хрипом выкашливаю название тех таблеток, что горстями принимала мать. Доктор всплескивает руками, ее ноздри дёргаются и трепещут как у собаки взявшей след. Пальцы, синюшные с выпуклыми, крупными, но короткими ногтями похожие на куриные лапы, снова стискивают карандаш.       — Это невозможно! — Мисс Куинзель торопливо перелистывает бумаги. — В вашей карточке нет записей… Они не имели права. Это препарат от других болезней, причем не прошедший испытание. Он вызывал тревожное расстройство, навязчивые и суицидальные мысли. Как давно вы бросили его принимать?       — Как только попал сюда.       Это ложь, но мой смиренный вид кого угодно введёт в морок.       Я никогда не пил этих таблеток. Матери их доставляла патронажная медсестра. Раз в месяц аккуратно причесанная женщина в больничной форме меняла одну светло-зеленую баночку, полную продолговатых пилюль на щедрую порцию жалоб и стонов. Мама говорила, что ей только хуже, просила отменить курс или поменять препарат, но медичка, кстати, последние десять лет одна и та же, уговаривала ее потерпеть немножко. «Еще полгодика, и вам обязательно станет легче, миссис Флэгг.» Говорила она тихо и убедительно.       Мать соглашалась.       Всякий раз соглашалась.       Я выучил этот урок, мисс Куин. Мои кулаки не сжимаются в бессильной ярости, а лицо не перекашивает гримаса, я спокоен и дружелюбен.       Я примерный заключенный и скоро пойду на поправку. Возможно, однажды, меня сочтут неопасным для общества.       Она кивает, мы прощаемся, и перед тем как два санитара, больше похожих на вышибал в стендап клубе, возвращают меня камеру, я успеваю бросиьт взгляд в стоящее на столе зеркало.       Человек за стеклом улыбается.       Номер удался.       На бис?