Нежно и медленно

      Занятие любовью с Йеннифер выжало все силы. Наконец-то хотелось спать — прямо так, на полу, с развязанными штанами, наплевав на рушащийся дом, погрузиться в блаженное забытьё. Иронично, но ловля джинна принесла-таки результат таким вот извилисто-извращённым путём.              Геральт смежил веки. Магичка о чём-то толковала, а он не слушал. В затухающих мыслях проносились силуэты, образы… воспоминания. Что-то он не сделал, что-то не сказал… Кому?              Стойкое ощущение незавершённости не покидало.              Утро. Берег. Джинн. Лютик.              Лютик!              Геральт распахнул глаза и резко сел. Потом быстро поднялся и стал завязывать штаны.              — Куда ты? — удивилась Йеннифер, в голосе сверкнуло недовольство. — Уходишь, после того, что было? Бросаешь меня, ведьмак?              — Я должен… — Шнурок никак не желал затягиваться в бантик. — Зараза! Я должен увидеть Лютика… Он сидит там, у входа в дом… Ждёт меня. Я должен сказать ему, что он мой друг. Чтобы он запомнил эти слова, а не те…              — С этим нельзя повременить? Я думала, мы проведём вместе ночь.              Узел наконец завязался. Геральт одёрнул жавшую в плечах куртку и бросил взгляд на чародейку, на её вываливающуюся из разреза платья грудь, на мраморную кожу, волосы цвета воронова крыла.              — Я вернусь, — пообещал он. — Только скажу Лютику и вернусь.              В следующее мгновение сознание будто раздвоилось. Странное ощущение, аж перед глазами поплыло. Геральт не мог понять верит себе в желании продолжать связь с магичкой или врёт.              Тряхнув головой, он зашагал прочь.              Тяжёлая дверь выпустила его наружу. После тёмных помещений на улице было слишком ярко и зелено. И воздух был словно другим, свежим, без спёртого запаха гари свечей и пыли осыпающихся стен. Но на земле валялись обломки кирпичей и черепица.              Геральт скользнул взглядом по лужайке — здесь, у ступеней, под этим фруктовым деревом он оставил барда, спеша на помощь чародейке. Там было пусто.              — Лютик! Лютик! — Геральт слетел с лестницы, вертя головой. — Лютик! Где ты, мать твою?              Обогнув кусты, он увидел эльфа Хиреадана. Лекарь сидел на траве и задумчиво перекидывал в руках камушки. Заметив ведьмака, поднялся на ноги.              — А, Геральт! Рад, что вы с Йеннифер спаслись. Мы считали, что вы…              — Где Лютик? — оборвал ведьмак, подлетая.              — Он ушёл.              — Как — ушёл? — изумился Геральт. Он представить не мог, что поэт по доброй воле расстанется с ним, он же прилип как банный лист.              — Взял свою лютню и ушёл, — развёл руками Хиреадан. — Я же говорю: мы посчитали вас погибшими. Лютик очень расстроился. Запечалился, сказал, что никогда тебя не забудет, что сложит о тебе свою самую лучшую балладу.              — Похоже на него, — нахмурился ведьмак. — А потом?              — Потом мы узнали, что вы живы. Увидели… в окно…              Эльф смущённо замолчал. Чумазые щёки залила краска.              — Что увидели? — не понял Геральт, но поймав стыдливо-ревнивую улыбку лекаря, вспомнил, что происходило на полу первого этажа. — Хм.              — После этого Лютик ушёл, — закончил Хиреадан. — На нём лица не было. И он не проронил больше ни звука.              Геральт смотрел на возвышающуюся громаду дома, на обломки крыши, щербатые стены: исполнив последнее желание, джин постарался на славу. Где-то в комнатах ждала пылкая Йеннифер. Бард ушёл, а значит, пора возвращаться к ней.              Но что-то глодало внутри. Неясное чувство. Несправедливость, с какой он сегодня поступил с Лютиком: отрицал их дружбу, плохо отозвался о его голосе и песнях. По большому счёту Лютик не заслужил грубости. Они оба изгои, бродяги волей судьбы, родственные души. А теперь бард шагает по знойным просёлкам один и не подозревает, что кому-то по-настоящему дорог.              — Я должен его догнать, — сказал Геральт эльфу, но как самому себе. — В какую сторону он пошёл?              — Туда, — указал Хиреадан в направлении городских предместий. — Ещё не много времени прошло, ты его найдёшь.              Геральт благодарно кивнул. Он потратил драгоценное время, чтобы забрать Плотву из конюшни, мечи и скарб. Вскочил на кобылу и понёсся во весь опор по мощёным улицам Ринды. Крутил головой, высматривая знакомый пёстрый кафтан и пышные вихры, но не видел. В груди бились тревога и сожаление. На ум приходили сплошь бранные словца — клясть себя за то, что упустил Лютика.              Удаляясь, Геральт всё больше убеждался, что не хочет возвращаться к Йеннифер. Оседлая жизнь не по нему. Сирень и крыжовник — слишком приторны.              Когда широкая мостовая сузилась, и богатые дома сменились лачугами, он придержал кобылу. Поехал медленно, спрашивая прохожих о несуразном парне с лютней. Ремесленники, торговцы, их жёны и подмастерья качали головами. Не помогал и вынутый из кошеля медный орен. Бард словно сквозь землю провалился.              — Парень с лютней зашёл в «Кудрявого мишку», — наконец повезло ему. Рыжий мальчишка ткнул грязным пальцем вниз по улице. — Там харчевня и ночлег. Каплуны вкусные и рыбная похлёбка. А у вас настоящая монета?              Геральт кинул ему орен и, понадеявшись, что не зря заплатил, поспешил в таверну. Вздохнул с облегчением, увидев в конце квартала почерневшую деревянную вывеску с причудливыми буквами и очень схематичным изображением того самого медведя. Правда, был ли он изначально кудрявым после работы дождей и палящего солнца было уже не разобрать. Ведьмака это и не интересовало. Он бросил поводья на коновязь, взял мечи и баулы и с замиранием сердца ступил на немытый порог. Ему пришлось согнуться, чтобы не удариться о притолоку двери.              В нос ударили запахи жареного мяса, варёных овощей и кислого пива. Желудок заурчал. Геральт сглотнул невольную слюну и остановился, чтобы рассмотреть помещение и посетителей. Внутри, как и в большинстве таверн, что он посетил за долгую жизнь, было сумрачно, крупицы предзакатного света проникали через маленькие окна, чадили сальные свечи, но ведьмачье зрение позволяло даже не прищуриваться.              У дальней стены размещалась массивная стойка, за которой расхаживал пузатый краснолюд. Справа от него в углу стояла пирамида из винных бочек. Поверху висели гирлянды лука и чеснока. Остальное пространство квадратного зала с подпёртым белёными колоннами потолком занимали столы разного размера, почерневшие, как и вывеска. На лавках и табуретах вперемешку сидели люди и нелюди. Кто-то горланил, кто-то мирно жевал свой ужин.              Лютик был из последних. Он сидел у стены за узким столом, спиной к двери. Перед ним, насколько Геральт мог видеть из-за его плеча, стояли миска с нетронутой кашей и большая глиняная кружка со следами пенной шапки. Его плечи были опущены, локти лежали на не очень чистом столе. Бард, не отрываясь, смотрел на намалёванные на глиняной штукатурке цветы и бессознательно вертел кружку, двигал её по заскорузлой столешнице. Лютня забыто лежала на скамье.              Сердце сжалось от неправильности в поведении барда. Это ему, безродному мутанту, полагается быть мрачным и молчаливым, а не беззаботному легкомысленному поэту.              — Хм, — признавая свою вину, выдохнул Геральт и пошёл к Лютику. Опустил пожитки возле лютни и, пока бард повернул туда голову, обошёл стол с другой стороны и стал у стены, упёрся ладонями в верхнюю планку расшатанного стула.              — Лютик…              Взгляд Лютика наткнулся на него и вспыхнул удивлением и горестно-гневной растерянностью.              — Геральт? Ты здесь? Ты не с Йеннифер?              Бард уставился на него снизу вверх. В уголке рта запеклись корочки крови и её потёки бурели по вороту белой рубахи. Исполненное джинном желание покоя чуть не убило единственного верного друга.              — Я… — сказал ведьмак и почувствовал в горле сухой ком, кашлянул, набрал воздуха. Почему-то он волновался. Из-за чувства вины, наверное. — Я должен был сказать тебе… увидеть и сказать… Лютик, ты… — Предложения не складывались, и Геральт злился. — Чёрт! Почему ты не дождался меня, Лютик?              — Подумал, что долго придётся ждать. Зачем тратить время, если я даже не друг тебе.              — Ты мне друг! — воскликнул Геральт, и в него полетели куриные кости. Он оглянулся и заговорил тише. — Я это хотел тебе сказать. Вчера у реки я был рассержен, вот и наговорил всякого. На самом деле я не считаю тебя бездарностью и занудой. Твой голос…              — Уже не важно, — перебил бард. — Всё это уже не важно.              Геральт непонимающе нахмурил лоб. Лютик склонил голову к сдвигаемой по столу кружке с остатками пива и молчал. Плотно сомкнул губы, что в отношении него было пределом мыслимого.              — Почему? — вынужден был спросить Геральт.              Лютик поднял глаза. От пронзительного взгляда по спине ведьмака пробежал холодок.              Бард не разомкнул рта.              — Неужели мои слова так задели тебя? — снова попытался Геральт. — Ты ведь не дулся, когда мы встретились у дома солтыса. Ты звал меня с собой. Я пришёл, беру свои слова обратно, а ты обижаешься?              Лютик смотрел на него и молчал. Геральт ждал. Его раздирали противоречивые чувства, уже казалось, что несправедливо поступили с ним. Бродячий музыкант, который заставлял его грубую обветренную душу трепетать, даже не дал ему признаться, спокойно сказать, что и так шло из глотки с трудом.              Ведьмак понял, что разговора не будет. Вышел из-за стола, взял мечи и сумку, размышляя, куда податься дальше. Душила горечь. Пришлось даже прикусить нижнюю губу.              — Прощай, Лютик.              — Я видел тебя с Йеннифер, — услышал он сдавленный голос, когда уже повернулся к двери. — Ты занимался с ней любовью.              Ощущая на языке солоноватый привкус, Геральт развернулся.              — Да, — проговорил он, — что в этом такого?              — Ничего. Но мне было неприятно знать это. И тем более видеть.              Геральт опять не понял, а потом догадался. Как он мог не подумать об этом раньше? Лютик же ловелас. Быть может, сбило с толку, что поэт называл её ведьмой.              — Ты влюблён в Йеннифер?              — Нет, не в неё, — ответил бард, поднимаясь.              — А в кого? — спросил Геральт и осёкся. Не может быть!              — Бывай, Геральт, — сказал Лютик и, повесив лютню на плечо, направился… нет, не к двери, а к лестнице на второй этаж. Заскрипели ступени. Ведьмак смотрел, как он постепенно исчезает за кривой баллюстрадой, и сильнее раскусывал губу. Открытие парализовало его, выбило почву из-под ног.              Как теперь быть, что с этим делать? Можно притвориться, что ничего не понял и сесть ужинать, утолить голод рыбной похлёбкой или каплунами. Можно вернуться к Йеннифер, у которой на кухне наверняка найдётся что-то более изысканное и постель будет согрета. Можно просто уйти, отправиться в странствие, перейти на другой берег Яруги и всё забыть, спрятаться.              Но сколько получится бежать от себя?              Глаза щипало. Геральт закрыл их, унимая непрошенные слёзы.              Будь смелым.              Это так трудно и больно — признать.              — Блять! — выругался Геральт и, расталкивая подвернувшихся на пути посетителей, помчался к лестнице, перемахивая через три ступеньки, вбежал на второй этаж. На некоторых дверях в тёмном коридоре висели замки, другие были открыты. Ведьмак заглянул в несколько прежде, чем нашёл нужную.              Лютик стоял у грубо сколоченного стола, боком к двери и узкой, предназначенной на одного кровати. Гаснущий вечерний свет через единственное оконце под потолком едва разгонял сумрак. Бард смотрел на огарок свечи в плошке, но не зажигал его — рука застыла над кремнем, так и не поднимая его со стола.              Заслышав шаги, Лютик обернулся, потом развернулся всем телом.              — Геральт, зачем ты?..              Лютик сделал шаг, но ведьмак уже оказался рядом, взял в ладони его лицо, поднял к своему. Он не умел говорить красиво, но слова сейчас были не нужны: всё, что он испытывал, все пылкость и нежность, были написаны в его глазах, в его жёлтых мутантских глазах, которыми он смотрел на самого дорогого ему человека. И Лютик сумел это прочитать, и тоже молчал. И время словно остановилось.              Геральт растворялся в серых как гладь северных озёр глазах, ещё неверящих и изумлённых, с блаженством вдыхал запахи пыльных волос, кухни и скисшего пота, пока по телу разливалось тепло. Как хорошо, как тихо, как правильно.              Взгляд медленно скользнул к губам, задержался на них.              Не было в целом мире ничего желаннее этих губ.              Геральт наклонил голову, почувствовал на пояснице несмелые ладони. Мгновенья потекли медленно, тягуче. Сначала прикоснулись лбы. Потом, через миллион вечностей прижались друг к другу носы, и стало невмоготу ждать, жар лился по венам, но Геральт медлил, пытаясь испить наслаждение до конца, до капли постичь сладкий миг предвкушения, когда ещё… вот чуть-чуть… и…              Губы приоткрылись… и встретились. В первый раз коротко, будто разведывая… затем пробуя на вкус, прикусывая и посасывая… и наконец языки. Мягкие губы и тёплые вдохи, и пальцы, скользящие по контурам мышц… Без стонов, без всхлипов. Лишь молчаливая вечность упоения.              Геральт был согласен провести так остаток своих дней. Он закрыл глаза, потому что иначе столько счастья ему просто не вынести.              Не отпуская, не отрываясь от губ, ведьмак нежно погладил задранный вверх гладкий подбородок, который ещё обнимал ладонями, и спустился ими по изогнутой шее, прошёлся по плечам, сдвигая с них кафтан. Ловкие пальцы Лютика расправлялись с застёжкой на его кожаной куртке.              Хотелось спешить, но Геральт растягивал каждое мгновенье. Внизу живота сгустилась невыносимая тяжесть, и, казалось, что он может кончить от одних лишь мимолётных касаний рук и бёдер барда — настолько всё внутри напряжено и натянуто.              Куртка и кафтан упали на пол, и ведьмак впился губами в пульсирующую жилку на шее Лютика, вжался в его пах и… не сдержался от хриплого стона, когда их налитые члены потёрлись друг о друга, разделённые слоями ткани. Искры пробежали по позвоночнику и устремились в болезненно отяжелевшую плоть.              — Пожалуйста, Геральт… — льня, прошептал бард.              Геральт не мог ответить — рот пересох и требовался ещё один поцелуй, влажный и тёплый. Он сорвал его и, быстро стянув с Лютика окровавленную рубаху, подхватил под бёдра и отнёс на кровать, думая, что это будет единственное стремительное движение за предстоящую ночь. Всё остальное хотел делать плавно и неторопливо, будто иного способа утолить жажду страсти попросту не существует.              Лютик не улыбался. Как только Геральт накрыл его собою, обхватил за шею и притянул. Серые омуты умоляли.              Поцелуй снова был долгим. Геральт исследовал рот языком, не пропуская ни единого уголка. Слишком долго об этом мечтал. Неосознанно, не подозревая, но с самого знакомства мечтал вот так нежно и медленно прикасаться к Лютику, вздох за вздохом постигать его тело.              Губы переместились к высоко вздымающейся груди, кончик языка прополз по ареолам сосков, облизал затвердевшие горошины.              — Пожалуйста, Геральт, — задрожал Лютик, — не могу…              — Можешь…              Ведьмак словно в трансе выдохнул это, и его ладонь, с нажимом проехавшись от грудины по впалому животу поэта, проникла в штаны, накрыла горячий подёргивающийся член. Лютик вскрикнул и выгнулся, после обессиленно упав на жёсткий матрас. Геральт успокаивающе поцеловал его в ключицу, а затем уткнулся туда лбом, шумно дыша и слушая такое же рваное дыхание над ухом, переплетённое со стуком сердца. Рука осталась в штанах, растирая массивную, твёрдую плоть, вырисовывая подушечками пальцев извилистый узор тонких и толстых жилок, невесомо обводя скользкую от сочащейся смазки головку.              Лютик хрипел, запрокидывал голову и комкал одеяло. От него теперь пахло иначе — пряным желанием.              В комнате совсем стемнело, и только сноп лунного серебра расчерчивал мрак. Ведьмаку темнота не мешала, он видел белеющее под ним тело во всех подробностях. Видел родинки, о которых раньше не знал, дорожки волос и даже несколько мелких зарубцевавшихся шрамов. Касался их губами и языком, заставляя Лютика вздрагивать и стонать.              Ещё не замечая их, он всегда любил эти родинки и шрамы.              — Геральт…              Геральт накрыл его губы поцелуем — не хотелось звуков, даже ласкающих слух. Только — впиваться в жаждущий, раскрытый навстречу рот, касаться языка, очерчивать линию зубов и пить дыхание.              Этого тоже хватит, чтобы кончить.              Оторвавшись, он стянул с себя через голову рубаху, избавился от нестерпимо узких для возбуждённого члена кожаных штанов. Лютик, присев, стащил портки и теперь в нерешительности замер. Его глаза лихорадочно блестели в лунном свете. Конечно же, он боялся. Боялся того, что случилось, и того, что сейчас произойдёт.              У него это в первый раз?              Геральт хотел спросить, успокоить, признаться, что и сам боится, что не уверен, как это делать, но не спросил. Пусть будут только чувства, только танец стремящихся друг к другу тел.              Кровать была узкой, они сидели по разные стороны, но их лица почти соприкасались. Геральт рассматривал мельчайшие подробности, которые упускал раньше — веер ресниц, пробивающиеся щетинки, обветренную кожу, следы от резцов на губах. Ощущал сбитое дуновение на своём лице, слышал учащённое сердцебиение и немую мольбу.              Он снова уложил оцепеневшего Лютика на кровать. По наитию перевернул на бок и улёгся сзади, обняв поперёк груди и тесно прижав. Вжавшись. Практически став одним целым. Освобождённый от ткани член коснулся обнажённой горячей кожи барда и едва не излился. Геральт не сдержал стона, выпустил его в дрожащее плечо Лютика. Как хорошо, сладко и желанно, можно сойти с ума.              Ведьмак вдохнул, сдерживая себя. Огладил ладонью грудь Лютика, живот и бока, бедро лежавшей сверху, чуть согнутой ноги и поймал его член. Круговыми движениями большого пальца помассировал головку, растирая по ней капельки липкой жидкости, скользнул по пульсирующему стволу к основанию и снова вверх к головке. Нежная кожа покорно струилась в его кулаке, нагревалась и влажнела. Лютик крупно дрожал, дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он цеплялся за вторую руку Геральта, впивался в неё ногтями.              Геральт ласкал медленно и осторожно, как умел, как подсказывало тело. Уткнулся лбом в острую выпирающую лопатку барда и млел, работая лишь рукой и немного бёдрами. Доставлять наслаждение, чувствовать трепещущую в пальцах плоть было едва ли не лучше, чем получать удовольствие самому.              Но настал тот момент, когда он не мог больше ни мучить Лютика, ни оттягивать сам. Из имевшегося увлажнения под рукой имелись только слюна и смазка с собственного члена. Геральт обильно смочил пальцы слюной и коснулся ими вмиг сжавшегося отверстия. Да поэт и весь превратился в каменное изваяние, только сразу расслабился, нервно кивнул, разрешая и даже настаивая продолжать, подался задом на пальцы. Ведьмак покружил ими по входу в желанное нутро, проник на фалангу, чувствуя сопротивление мышц.              Лютик вздрогнул, тихо зашипел и прикусил его кисть. Геральт выдержал впивание зубов, прижал барда плотнее и растёр обильно выделяемую смазку по своему члену, приставил головку к анусу и толкнулся в него. Снова медленно и плавно, вбирая каждый оттенок ощущений, теряя голову от сладости и нетерпения. Крепко обнимая Лютика обеими руками, давая и ему испытать то, что испытывает сам. Замерев раскрытыми губами на плече, почти не дыша, для полноты восприятия закрыв глаза.              — Лютик… я люблю тебя. — Он просто не мог не выдохнуть этого. Признание родилось внутри него и жгло, пока не было прошептано горячим стоном на взмокшую кожу. Потом стало легко, радостно и счастливо, словно наступил лучший день в его жизни.              Нутро принимало неторопливо, нехотя раздвигая стенки, обхватывало плотным кольцом ставшую предельно чувствительной головку и затвердевший до невозможного ствол. Сладость в члене выбивала из лёгких последний воздух. Ведьмак сильнее зажмурился и уткнулся лбом в загривок барда, чтобы выдержать эту непередаваемо приятную пытку. В животе закручивалась тугая спираль, которая вот-вот должна была раскрутиться и затопить наслаждением.              Геральт терпел. Замер, когда погружаться стало некуда, перевёл дыхание. В ушах, заглушая всхлипы Лютика, стучала кровь. По вискам потекли тёплые ручейки, и кожа стала липкой, липла к такой же вспотевшей коже поэта. Сердце Лютика под его ладонью колотилось о грудную клетку.              — Геральт… Я правда наполнен тобой?              — Молчи… пожалуйста, молчи…              Ведьмак завладел губами повернувшего голову барда и начал медленно двигаться в нём, подбирая аккуратный, размеренный темп. Вот так, хорошо — слиться и ртами, и телами, переплестись, узнавать друг друга, дарить и получать.              Геральт с благодарностью глотал слабые стоны Лютика и попытался удержать, когда тот разорвал объятия и отвернулся. Но бард стал двигаться навстречу, ловя тот же осторожный ритм, каждый раз обмякая и вскрикивая, цепляясь за удерживающие его руки, бессвязно шептал признания.              Его твёрдый и крупный член качался в такт движения бёдер. Геральт поймал его в кулак и сразу ощутил напряжение, которое в нём скопилось.              — Я скоро, — выстонал Лютик. — Пожалуйста, не останавливайся… Дай мне…              Ведьмак был готов дать… сейчас дать, что угодно, даже себя, но времени узнать не осталось. Член в кулаке затрепетал, стал твёрже, и Лютик закричал, выгибаясь, едва не ударяясь в лицо Геральта макушкой. Тёплые струи брызнули в ладонь, на простыни. Геральт сжал его до хруста рёбер, продлевал острый пронзительный миг, вколачиваясь в небывало тесное сейчас нутро.              Он хотел ещё. Ещё. Не останавливаться, никогда. Но…              Это было выше его сил. Выше ведьмачьей воли.              Геральт отпустил пружину, и она разжалась, взрывая тело тысячами ярких искр, каждая из которых — рай.              Геральт знал, что зарычал слишком громко, но это было ничтожно малым, что он пытался выплеснуть из себя, улетая в небесную даль. Он на мгновенье позабыл кто он и зачем здесь, лишь помнил, что рядом самый дорогой человек и этой неописуемой эйфорией обязан ему.              — Будь со мной, — прошептал Геральт, погружаясь в сон. Так и не разжав рук, так и не вытащив член. Блаженный сон, с поиска которого всё началось. Узкая кровать — не беда, когда не хочется отодвигаться.              Утро настало внезапно. Ведьмак прекрасно выспался и разомкнул веки, отлично зная, кто почти сталкивает его с кровати.              Лютик.              Геральт улыбнулся серым как гладь северных озёр глазам.              — Доброе утро…              — Доброе. Геральт…              Ведьмак снова улыбнулся и мягко приложил палец к его губам. Он знал этот настороженный, неуверенный взгляд и всё, что бард собирался сказать.              — Тсс. Не спрашивай. Что было ночью — правда.              — И ты любишь меня?              — Как никогда и никого не любил.              — Но вчера… ты с Йеннифер.              Геральт вздохнул, подложил под голову руку.              — Джинн. Я загадал желание, чтобы спасти её.              Лютик понимающе кивнул, но отвёл глаза, и складки на его лбу не разгладились.              — И как оно звучало? — дрогнувшим голосом спросил он. — Ты можешь сказать?              Врать не было смысла. Геральт дёрнул бровью и признался:              — Я пожелал, чтобы Йеннифер всегда была рядом.              Лютик вздрогнул. С трудом подавил приступ душевной боли. Пальцы беспорядочно терзали одеяло.              — Это значит… Геральт, это значит… что ты обречён быть с ней? — Он повернулся и умоляюще посмотрел в глаза. Ведьмак притянул его к себе и долго, тягуче поцеловал, как и вчера наслаждаясь каждым мгновеньем и тихо урча.              — Нет, это значит, — сказал он, касаясь носом носа барда, — что меня будет тянуть к ней. А её ко мне. Но чем больше расстояние, тем эта тяга меньше, я уже выяснил. Я люблю тебя, Лютик. Просто будем держаться подальше.              Лютик повеселел и мигом взобрался сверху, накрывая собой утренний стояк ведьмака…              Держаться подальше получилось четыре года, которые они провели в странствиях, в ссорах, обидах и бурных примирениях.              С Йеннифер они столкнулись в корчме, где их угощал Борх по прозвищу Три Галки.              — Вот и четвёртая команда, — указал он за спину. — Чародейка и доблестный рыцарь.              Геральт посмотрел туда и почувствовал, как кончаются силы. Как стынет и одновременно вскипает кровь, слабеет воля. Ещё он увидел испуганный взгляд Лютика, его наигранную беспечность и заставил себя сидеть, но тут же согласился на предложение Борха.              В пути Йеннифер сама подошла к нему. Она не знала про последнее желание и принимала свою страсть за чистую монету. От этого злилась.              — Много лет жила, не встречая ведьмаков, но первый же стал вездесущим, — уколола она.              — Всем известно, что на пути ведьмаков встречается много чудовищ, — поддел охраняющий своё Лютик. Геральт взглядом попросил его не вмешиваться, заодно успокаивая, что всё хорошо.              — Йен… — Ему хотелось называть чародейку так, пропускать между пальцев локоны цвета воронова крыла, вдыхать аромат сирени и крыжовника, заниматься любовью. Но что-то другое билось в груди, в самом сердце. — Это всё ненастоящее, Йен. Это было моё желание джинну. Опрометчивое. Я сожалею.              — Что? — взвилась Йеннифер. — Поэтому меня тянет к тебе? Подлец! Теперь ты обязан быть со мной!              — Я тоже этого жажду, — вздохнул ведьмак, закусил губу, посмотрел на прогуливающегося поблизости Лютика. Прислушался к себе, хоть магия джинна заглушала голос души. — Извини, я люблю другого.              — Другого? — обомлела чародейка. — Мужчину? Его?! — Она ткнула пальцем в замершего в надежде барда. Геральт пошёл к нему, пока ещё хватало воли противостоять магическому влечению.              — Надо лишь держаться подальше, — подсказал он Йеннифер и, поравнявшись с Лютиком, направился прочь от гор, от дракона и магички. Бард был безмерно рад, но не лез в душу, шагал рядом и напевал, бренча на лютне. Баллада была про неземную любовь ведьмака и поэта.