Разговор на краю

В одном из богатых городов, одной страны был один большой дом. Он принадлежал старому аристократу, наследнику огромного состояния. Всю жизнь, он жил одним днём. Не думал о нравственности. Эстетику видел во всем. Оргии, глумления над малоимущими, изнасилования, пиры, где от еды ломятся столы, убийства нищих. От всего получал удовольствие. Всегда был рад. Но вот на горизонте ему помахала Старуха с косой и его настроение резко ухудшилось. — Ничего в этой жизни не боялся. Получал удовольствие от каждого дня, грешил. Много грешил. Каждый день грешил — Говорил дрожащим голосом старик священнику, лёжа в кровати. — Нет, не жалею — Перебил, так и не заданный вопрос Святого Отца, умирающий. В комнате было холодно, пускай окна и были закрыты. Было серо, тоскливо. Да, подходящее место для смерти. Вся мебель была так расставлена, что создавалось ощущение пустоты, огромного пространства, нехватки вещей. На большой кровати, что была по центру, лежал старик, слева от него стоял священник, у кровати была тумба, на ней стакан воды, свеча и тарелка турецких фруктов. Прямо напротив кровати, был шкаф, по правую руку от него дверь, по левую — почти такой же шкаф, но уже книжный, на вершине которого красовался бюст Марка Туллия Цицерона. По другую сторону кровати, было окно с видом на осенний город, на подоконнике лежало перо, серебряное кольцо и «Записки о Галльской войне». — И зачем же, Вы вызвали меня? — Жить то не страшно, совесть не терзает. Но вот умирать страшно… Понимаешь? — И что же такого жуткого в смерти? — Сказал священник, пристально глядя прямо в глаза старика. — Жутко там… Отвечать перед Ним жутко. — Старик широко раскрыл глаза, и поднял указательный палец вверх. — А если там ничего нет? — Очень, очень, очень плохая шутка. Старик отвел взгляд от Святого Отца. Опустил руку себе на грудь. Тяжело вздохнул. — Я ухожу. Вот-вот и я буду уже вариться в смоле. Не хотелось этого. Священник ехидно улыбнулся, пробежал по умирающему взглядом и сказал: — Аа-а-аа, понятно. Как вредить людям, прелюбодействовать, врать, отбирать, грабить, причинять боль, так это Ваша милость может. А как предстать перед Ним и ответить, так это Ваша милость не соизволит. Уж не думала ли Ваша милость, о Нем на оргиях, или, может, на казнях? — Не надо этого… — протянул старик и утонул в кашле. — Вы так любили давать ложные надежды, всем тем десяткам, нет, сотням, сотням тысяч людей, но уверены, что вы сами не обмануты? Вы уверены, что где-то там есть кто-то, кто за всем следит? Уверены, что если тут вас простит некто в черной рясе, то там вам воздастся? — Всех с детства учат этому. Всех. И меня. — Ну так, само собой проще жить. Не хочется ведь видеть непроглядную черноту и даже не понимать этого, быть не в силах даже подумать о чем-либо… И так, целую вечность. — Е-е-е-ересь… — Так бы сказал, мой наставник. Уверен, сейчас он летает по просторам нашей вселенной, и существует в виде пси-сущности. — Бред. — А невидимый мужик на небе, не бред? Я, пускай и священник, но я то понимаю то, что мое высказывание имеет такой же смысл, как высказывания про Ад, Лимб, Вальхаллу, Шеол. Просто в них верят тысячи. И посему, они не кажутся такими абсурдными вещами, коими являются. Старик гневно прохрипел. Священник хищно оскалился. — Что Ваша милость, вспоминает перед смертью? Пока еще в состоянии вспоминать? Есть это ощущение просмотра всей жизни перед глазами? Или, быть может, Ваша милость вспоминает колыбельную, что Ваша маменька изволила Вам петь в детские годы? Глаза любимой женщины? Какой-нибудь необычный сон? — Боль. — Коротко ответил старик, но добавил — Не мою боль. А чужую. Что брала начало в моих руках. — И как оно? — Это страшно… Лица… Лица людей. Они в гневе… Они гневаются на меня… — И Ваша милость понимает, что это и есть его судьи? — Да… — И Ваша милость понимает, что даже если я отпущу грехи, то грехи сами не отпустят Вашу милость так просто? — Понимаю… — И Ваша милость, само собой понимает, чего хотят эти… Лица? — Понимаю… — И Вашей милости страшно от этого осознания? — Очень… — Старик подрепил свои слова, и уверенность всех в его некудышном здоровье, появлением мокрого пятна в районе паха. — И Вашей милости больше страшно не от того, что тысячи желают ему зла, а от того, что ни одно ценное знакомство не спасет от неизбежного? — Да… — И Ваша милость не чувствует вины перед ними. — Сказал священник, уже не скрывая улыбки. — Не чувствую… Лишь ужас… Свеча потухла. Её затушил ветер из окна, что резко распахнулось. Стало еще холоднее. — И Ваша милость не помнит ни одного из них? — Ни единого лица… Бюст Марка Туллия Цицерона рухнул на пол. Осколки украсили пол перед книжным шкафом. — И Ваша милость, если бы не была прикована к постели, уже бы металась из одного угла в другой в приступах паники? — Да… За дверью послышался резвый бег из стороны в сторону. — И Ваша милость понимает, что очень жалеет, что задумалась о вечном слишком поздно? — Да… На стенах начали приступать тени. — И Ваша милость еще верит в то, что ее может спасти простая исповедь? — Да… — Глупо. Десятки серых, обремененных, уставших, измученных, озлобленных лиц наводнили комнату. Мужчины, женщины, маленькие дети, все они смотрели на старика с ужасной ненавистью. — И Ваша милость не стала бы ничего менять в своей жизни даже при страхе смерти! Священник испарился.