Надежды нет..?

***

Этим утром в штаб-квартире Ордена Феникса появился Билл Уизли. Несколько недель он пытался узнать как можно больше, старательно проникая ближе к Темному Лорду под видом обычного волшебника, принявшего новую власть. Час был ранний, но его уже ждал Гарри, измученный ночными кошмарами, вездесущая Джинни Уизли и Полумна, которая всегда вставала рано. — У меня не очень хорошие новости… — начал Уильям Артур, когда минут через десять обсуждения событий волшебного мира, речь зашла о Гермионе. Друзья не находили себе места, измученные неизвестностью о судьбе подруги. С того момента как Грейнджер попала в плен вера в победу и собственные силы утекала сквозь пальцы. Ребята ходили сами не свои. Гарри каждую ночь снились кошмары. Смерть подруги, ее пытки и мучения, крики о помощи. Рон закрылся в себе, стал неузнаваемо молчаливым и угрюмым. Джинни часто плакала. Что сделала с ними война? Сколько отняла… Что еще их ждет? Услышав ее имя здесь, наяву, Поттер напрягся. Пальцы с силой сжал дубовую столешницу. Ему хотелось зажмуриться, заплакать, убежать или залезть под стол. Хотелось стать маленьким мальчиком, который не знает страшных смертей и мучений, самое ужасное в жизни которого — несносный кузен. Хотелось, но ответственность за судьбы других не давала повернуть назад, не позволяла окончательно сломаться… Небольшая, но теплящаяся внутри надежда дарила иллюзию покоя. Сколько силы в ней оказалось заключено… На его глазах все надежды стремительно разбивались о плиты пола под мрачным взглядом Билла. Гарри колебался, стараясь успокоить голос внутри себя, хотя знал: неизвестность хуже отсутствия надежды. Он давно принял это решение (а как иначе?), но не мог заставить себя сделать вдох, не мог разжать чертову столешницу. Секунды неизвестности были обманчиво легки и прекрасны, но оказались самыми трудными в его жизни. Ожидание боли хуже, чем боль. Мы можем представлять, что способны что-то изменить, в глубине души зная о поражении. И это невыносимо. Гарри Поттер сжался, готовясь вонзить кинжал в самого себя.  — Она мертва? — Нет. Подчеркнуто мрачно и безразлично, отчего-то опуская глаза, выдавил Билл. По гостиной дома на площади Гриммо прокатился всеобщий вздох облегчения. Скрипнула лестница и с нее послышался чуть напряженный и грустный смех. — Рон? — позвала младшая Уизли, поворачивая голову. Он сидел на ступенях, закрыв лицо руками, и едва слышно смеялся. — Она жива… — наконец выдохнул он, поднимая голову и выжидающе смотря на Билла. — Да… Жива. — заключил разведчик, но его голос был далек от счастья за Грейнджер. — то… то, что для нее приготовлено куда хуже, чем смерть. Я знаю, что она бы предпочла самую мучительную и ужасную смерть, тому что ей придется пережить. Любой бы выбрал смерть… — Что? — ошарашенный хриплый шепот нарушил злополучную тишину. Билл молча протянул сегодняшний выпуск «Ежедневного пророка». С тихим стоном осела на пол Джинни, подбежал и начал что-то сбивчиво спрашивать Рон. А Поттер остекленевшим бессильным взглядом взирал на газету. Внутри поднималась волна гнева и бешенства, но он не мог и пошевелиться. Каждый вдох отзывался тупой болью.

***

Что такого было на той колдографии, украсившей первую полосу? Громкий заголовок, пафосное заявление в лучших традициях Скитер. Колдография. Там не было пыток или мертвецов, не было боли, слез, ужаса… Даже Темного Лорда не было. Ничего особенного, просто… танец. Танец. Изящные движения, замысловатые па… Святочный бал. Свечи, пестрые красивые платья, улыбающиеся ученики. Вальс. Четыре чемпиона. — Она такая красивая… — Да… Что? Ты о ком? — Гарри поворачивает голову и восхищенно замирает. Изящное розовое платье на хрупкой фигурке, собранные в элегантную прическу непослушные волосы, блестящий взгляд. — Смотрите! Это Грейнджер? Гермиона Грейнджер? С Крамом?! О да, это её звездный час. — Не может быть. Этого просто не может быть! Словно сон, словно сказка. Она, такая красивая и женственная. Все взгляды устремлены к чемпионам. К ней и Виктору Краму. Первый танец. Улыбка не сходит с лица гриффиндорки. Сильные руки сжимают талию и под восторженный вздох поднимают девушку вверх. Взлетая, Гермиона на секунду зажмуривается, но смело открывает глаза. Ведь сейчас она вновь увидит свечи, Большой зал… Девушка распахивает взор и, хлопая ресницами, осматривается вокруг. Свечи, но какие-то уж слишком холодные. Как пламя может быть холодным? Может. Слишком строго, слишком напряженно, неуютно для родного Хогвартса. Разодетая холодная толпа аристократии. Сильные руки, сжимающие талию. Слишком знакомые светлые волосы. И платье, столь же красивое, но не розовое, а зеленое. Чёртово зеленое платье. Вспышка колдокамеры. — Ты уж слишком бледная и испуганная для счастливой невесты, — шипит Малфой, опустив девушку на паркет. Это не Святочный бал. Она просто сходит с ума. Не имея возможности сбежать с идиотской помолвки, она отчаянно пыталась скрыться в воспоминаниях. Но нет. Она по-прежнему здесь. В аду. В реальной жизни, которая скатилась в самую бездну. На собственной помолвке, танцует со слизеринским снобом, чтобы завтра весь магический мир увидел их танец на первой полосе «Ежедневного Пророка». Империо это или что-то другое, моральных сил на сопротивление не осталось. Только пустота. Ужасающее безразличие к происходящему из которого необходимо выбираться. Что угодно, только не тишина внутри. Ведь это будет значить, что девушка сдалась. Гермиона машинально танцует, слыша цокот каблуков. Раз-два-три, раз-два-три. — Ты… помнишь Святочный Бал? Они вздрагивают. Оба. Слишком неуместен, даже экзотичен ее вопрос. — Грейнджер, у меня нет склероза. Конечно помню. Ностальгируешь? –Так по-малфоевски. Едко и с издевкой. Гермиона уже жалеет, что начала, но остановиться не может. Не может молчать, иначе ее просто разорвет от боли внутри. — Мне тогда казалось, что это самый счастливый момент моей жизни. И даже не потому что мне так уж нравился Крам… Просто Рон… Я ждала, что он пригласит меня, а он представил это так, будто делает из жалости. И после бала… — голос девушки сорвался, она едва не сбилась с шага, — О Мерлин, зачем я вообще тебе все это говорю? Ты же максимум позлорадствуешь. Но Малфой слушал. Поражаясь сам себе, не перебивал, и даже не смотрел с презрительной усмешкой. Не то, чтобы ему было дело, просто… Грейнджер рассказывала ему о своих чувствах. Искренне, сбивчиво, без утайки. Она была слишком измотана морально чтобы хоть сколько-то скрыть свою душу. Подобная тема для разговора была нова слизеринцу. В мире, где он вырос, никто и взглядом не демонстрировал собственных эмоций. Холодные маски безразличия, одинаковые вежливо-отстраненные лица. Понятно, что и обсуждать свои внутренние переживания никто не спешил. — Продолжай. — максимально мягко сказал он, смотря на ошарашенную Гермиону. — Ну… После бала он сделал только хуже. Это было так больно! Слушать его слова… — доверительно и торопливо рассказывала Гермиона. Она все говорила и говорила, выплескивая свою боль воспоминаниями о школьных годах. Вспомнила и ссору с Гарри, и Лаванду, не замечая, что Драко полностью ведет ее в танце, молча слушает и периодически задумчиво кивает. Про вальс она и не думала, рассказывала и машинально танцевала, направляемая сильными руками парня. Казалось, девушка может говорить вечно, напрочь забыв о смущении, колдокамерах и о том, что перед ней вообще-то заклятый враг. И лишь с последним аккордом резко затихла. Взволнованная речь гриффиндорки смолкла вместе с оркестром. Финальный поклон. Во взгляде девушки плескался ужас от содеянного, столько всего личного уместилось в пять минут. До конца бала пара не сказала друг другу больше не единого слова. Но все же они поговорили. Кажется, впервые за долгие годы знакомства поговорили по-настоящему. Было ли это зарождающимся доверием? Окончательным отчаянием? Никто, включая саму Гермиону так и не узнает, почему она задала Драко тот вопрос. Кто-то будет искать в их разговоре скрытый смысл, кто-то пытаться залезть в их головы и понять суть происходящего. А им осталось принять, как данность: когда тебе морально плохо, плохо настолько, что хочется разрывать руками собственную грудь… Иногда, чтобы окончательно не свихнуться, нужно просто поговорить.