Безумное альтернативное.

      Шерлок просто хотел знать наверняка. Недоверие, — скорее нежелание верить в случившееся, — вынуждало отчаявшегося детектива не спать ночами, вырисовывало на его лице уродливые мешки под глазами, путало и без того туманные мысли в сплошную кашу и иногда даже страшило до дрожи. А вдруг правда? А вдруг Мориарти умер? Вдруг не понарошку, не играючи, как он обычно любит делать?       Холмс трясёт головой, судорожно глотает душно-томный воздух в надежде наконец насытиться столь необходимым O2, в слепой ярости хватает ненужные бумаги со стола и разрывает их на несколько частей, щедро раскидывая по полу и всему, что вообще есть в комнате. Непонятная дикая боль, сковывающая всё тело с головы до самых ног, свинцом давила на грудную клетку, не давая возможности ни вдохнуть, ни выдохнуть, рвала изнутри острыми когтями и ревела как-то особенно жутко, по-волчьи.       Нет, он не мог. Он не мог умереть, это слишком скучно и непрактично, не стоит и толики внимания Шерлока. Нет, нет-нет-нет, Мориарти — о, этот самый Мориарти, виртуоз зла, гений преступного мира, проповедник мрачной, отчаянной одержимости (каковым, впрочем, являлся и сам Холмс) — не мог уйти, оставить златой трон принца трогательного безумия без прощального выступления на сцене обездоленного Лондона. Разгадка определённо близка, Холмс чувствует это оледеневшими за короткий промежуток времени фибрами души; мозг беспрестанно твердит одно и то же: «Ты близок к ответу, мой интеллектуальный друг. Ищи глубже, раскопай злосчастную могилу таинств, раскрой чёртов секрет гениального ублюдка!».       Уйти. Сбежать. Спрятаться от этой гнетущей, разрывающей и без того тусклое сознание в клочья, напоминающей те обрывки страждущей памяти, которые причиняли особо отвратительный дискомфорт в моменты яркой тревожности и паники, обстановки, атмосферы, до краёв наполняющей эту проклятую комнату, будь она неладна.       Усталый, полный печального диссонанса взгляд скользнул по облезлым стенам (со времён совместного проживания с Ватсоном прошло достаточно, чтобы гостиная из уютной на первый взгляд комнатушки превратилась в пространство, — единственное подходящее под описание слово, — полное разрухи, скорби и жалости к самому себе) и зацепился на кресле, отделанном редкой кожей, — здесь, казалось бы, совсем недавно гордо, словно на золотом троне с множеством драгоценных камней, сидел Мориарти-люблю-сценические-смерти Джим. Сейчас лишь призрачный силуэт, сгенерированный больным и одержимым разумом Шерлока, заполнял пустоту в комнате и, похоже, в неугомонной душе сумасшедшего детектива.       Находиться среди бесчисленных бумаг и бытовых декораций с каждой секундой становилось всё более невыносимо и противно, желание скрыться взыграло с новой, бушующей силой — а чего ты ещё, собственно, ожидал, мистер Шерлок?       В следующее же мгновение он, ведомый лишь звериными инстинктами, оказался на лестнице, затем — в прихожей на первом этаже; он схватил единственное пальто, висевшее на резном деревянном крючке, и серой тенью выскользнул за дверь, на безликую улицу, навстречу мимолётно мелькающим мимо машинным фарам, проливающим свой густой свет на обочины дорог, навстречу прозорливому ветру, нагло и по-детски сдирающему искусно выполненные шляпы джентельменов, навстречу манящим запахам и глухим, незнакомым звукам. Шерлок так скучал по уличным закоулкам и пустырям, но в то же время ненавидел их, ненавидел так ярко, так нежно и так безумно, что ненависть эта заливала небесно-голубые глаза туманной дымкой.       Проспекты мрачно сияющего Лондона, будто безжизненного, бездыханного, встретили Холмса отвратительным, мерзким, пустым гудением, заполнившим все мысли и жужжащим мнимым пчелиным роем.

***

      Выпить. Срочно выпить. Один, два, десять бокалов спиртного — они не смогут заглушить ту воющую в душе вьюгу, но попытка не пытка, верно же? Обычно Шерлок не пьёт, но сейчас он чувствует острую (колющую, режущую) необходимость залить в себя побольше алкоголя — дешёвого, дорогого, элитного или дешманского, какими тешат себя скупые работяги после тяжёлого трудового дня — неважно. Главное — алкоголь.       Шерлок замечает покосившуюся от временного хода и беспощадного ветра вперемешку с проливным дождями неоновую вывеску с названием бара, которое детектив не потрудился запомнить (а, собственно, оно ему и не надо); два грязных окна, которые, судя по всему, не мыли с прошедшего десятилетия, были забраны почернённой металлической решёткой, а дверь, обильно покрывшаяся грубыми трещинами, отворялась с тысячелетним скрипом, громогласно озаряя ближайшие кварталы отвратительным звуком.       В заведении было совершенно точно пусто — лишь бармен и по совместительству единоличный хозяин обиталища нищих и безнадёжных стоял позади мерзкой стойки, украшенной слюнями, подтёками засохшей крови и недавно разлившимся алкоголем.       Владелец выполнял заказ в полном молчании — Шерлок, к счастью, и не настаивал на компании, ибо страдать приятнее в одиночестве.       Дешёвый алкоголь мягко обжигал горло; противный механизм, в народе прозванный «сердцем», работал теперь на износ, активно пронося жгучую кровь, густо смешанную с выпивкой, по всему телу. Мозг, холодное безразличие и грубое благоразумие, не раз спасавшее Шерлока, теперь отключились вовсе — всё сознание, всё живое существо было захвачено томными, глупыми переживаниями и бесконечными размышлениями о чём-то таком далёком, таком невесомом, что ухватиться за эти самые размышления было не то что сложно — невозможно.       Шерлок не пьянеет. Удивительная новая способность сопротивляться воздействию спиртного играет против гения, противоречит его естественному, огненному, упорному желанию напиться и забыться в пьяном угаре, в котором он видел единственный путь к свободе. А что такое свобода в понимании Холмса?       Впрочем, этот вопрос уже не тревожит детектива; всё сущее теперь исчезло под туманной завесой, и в кои-то веки с момента исчезновения — Шерлок искренне не верит в смерть — он чувствует себя вроде как живым, вроде как человеком.       Сломленным, убитым, разрушенным изнутри своими же силами, изнурённым от постоянных душевных метаний, но ч е л о в е к о м. А этого вполне достаточно, чтобы не спрыгнуть с Тауэрского моста.

***

      Шерлок сидит в баре час или два; наручных часов нет, а потому основывать свои выводы можно лишь на времяощущении. Алкоголь быстро наскучил ему — уже после пары бокалов он перестал получать хоть какое-то призрачное утешение. Теперь мир будто твердил ему: «ты никчёмный, ты отчаянный. Ты глупый». И он не мог не согласиться.       Саморазрушение в каком-то смысле означало для него спасение от удушливого чувства убивающего одиночества. Отпетый грешник, возомнивший себя королём мира, сейчас помирал в изумрудных муках, точно одинокий бездомный пёс под забором. Удивительная шутка, обернувшаяся для Шерлока — гениальнейшего детектива всего Лондона — полным, абсолютным крахом. Этот немаловажный факт значит незначительность, ненужность Холмса без сильного соперника в лице Мориарти.       Впрочем, он и сам чувствовал себя так, будто потерял половину души — будто кто-то нагло и беспристрастно вырвал самое сердце и бросил голодным собакам на кровожадное растерзание.       Сопротивляться бессмысленно, а потому Шерлок покорно следует зову, исходящему откуда-то из недр. А что он, собственно, может сделать? Вскинуть руки и голову в молящем жесте к самому небу, обращённому к тем, о ком гласят священные писания, о ком вторят и вторят всё с новой силой верования, священники и проповедники, — к ангелам?       Но ангелов не существует, вера давно истощила себя и погрузилась в пошлые пучины разврата и грязи, коей наполнены если не все, то точно абсолютное большинство людей.       Холмс, впрочем, и сам истощил себя до предела; он буквально ходячая желчь, липкая ненависть ко всему своему существу, готовая вот-вот взорваться и обозначить всё пространство вокруг мерзким змеиным ядом, пропитанным отчаянием и элементарным, безликим страхом. От поглотившего липкого бессилья, гадючьим шёпотом вторившее ему ужасные мысли, Шерлок видел тёмные силуэты и образные галлюцинации, не подчинявшиеся его изначальной концепции.       Периферийное зрение улавливает мимолётное движение, а затем и непосредственный источник движения — тусклые, призрачные очертания мужчины выплывают из-за двери. Незнакомец усаживается поодаль, хмурится и бурчит что-то под нос, будто с кем-то напряжённо обсуждает политический спектр последних дней. Шерлок не интересуется ни политикой, ни тем более посетителем, которых в подобных заведениях, — забегаловках, если быть максимально откровенными — бывает пруд пруди.       Холмс пытается сконцентрировать и без того рассеянное внимание на чём-то действительно важном и у него даже иногда получается отвлечься от своей беды, но горе всё с новой и новой силой накрывает детектива гребнем волны, и он вынужден вновь и вновь пытаться отвлечь больной разум от проблемы.       И Шерлок уже забыл и о мужчине, сидящем позади, и об алкоголе, о котором так рьяно отзывался, но галлюцинации (или нет?) бурей воспоминаний накатывают на него.       «Я думал ты забыл обо мне, Шерлок», — шёпот, но такой отчётливый, будто таинственный некто добивается реакции детектива. Последний трепетно трясёт головой, хватается за волосы и, обернувшись на 180 вокруг оси, вглядывается в силуэт до боли в глазах, будто стремится проделать зияющую дыру в теле гостя. А потом осознаёт, понимает, что действительность никоим образом не пересекается с его призрачными ожиданиями, его личной концепцией, состоящих из идеализированных образов и моментов.       «Смерть сломала тебя, да, Шерлок?». Змеиное шипение отдаётся эхом в голове. Холмс отчаянно пытается возвести мысленную баррикаду в голове и не верит ни единому слову.       «Будь ты проклят, детектив. Я в очередной раз одержал победу. Ты слаб».       «Жалкое зрелище. Лучший детектив Лондона прожигает остатки здравого смысла в кабаках и самоненависти».       На какой-то миг Шерлок даже верит в правдивость происходящего, и колющая горечь поутихла. Но затем все его догадки, все его неверия и «это просто чёртовы галлюцинации» разбиваются о гранит вдребезги.       Мужчина встаёт (это очевидно по скрипу стула и мерным, тяжёлым шагам), подходит вплотную к Шерлоку и говорит: «Рад, что мой любимейший поклонник до последнего верен мне, как цепной пёс. Я буду ждать следующей встречи, Шерлок Холмс».       Сомнений быть не может. Это Мориарти. Тот самый Мориарти, который вроде недавно умер. Тот самый, по которому Шерлок убивался столь продолжительное время. По спине бегут азартные мурашки, кровь в сосудах холодеет и разносит по телу какую-то ледяную эйфорию.       Шерлок спешит обернуться и ухватить долгожданного врага за руку или пиджак, но тот уже тенью скрылся за дверью в свете уличных фонарей и перемигивающихся ларьков.       Он мимолётно бросает бумажки на стол, забывая о сдаче, вылетает из бара и судорожно оглядывается по сторонам в тщательном поиске того самого. Он его поймает — наводка есть, факт опровержения гибель существует. Он жив — и это главное.       Игра не окончена; теперь Шерлок не намерен быть второсортным игроком — он будет тем, кто пишет правила.