Крестоносец

      Больно. Чертовски больно.       Из Джорджа будто выжали все соки, сожгли бойко бьющееся сердце и все тёплые чувства, поместили в золотую клетку и пытали до изнеможения и потери пульса. Хочется выть от окутавшего мысли горя, разодрать руки в кровь, до самых костей (и непременно стереть их в чёртову гору пыли), бесконечно истязать и без того больную и отчаявшуюся душу, обречь себя на ещё большие муки — только бы забыть этот липкий страх, этот нескончаемый кошмарный сон. И воспоминания, причиняющие такую невыносимую печаль, что сердце замирает и перестаёт биться, а слёзы душат горло и не позволяют сделать и жалкого вдоха.       Треск!       И мелкие осколки звёздным штормом посыпались на неровный пол, заполняя глухим звоном опустевшую комнату после того самого дня, о котором теперь во всей норе запрещено не то что упоминать — думать было строжайшим табу. Но даже разбитое на тысячи обломков зеркало могло отражать действительность, и теперь в комнате на полу играли миллионы отражений Джорджа, разбитого точно так же, как стекло, на печально-трепетные осколки, источающие чёрный яд.       В глазах поднимается жуткий туман, пугающий и отравляющий жужжащие мысли. Разве это возможно? Разве он заслужил это? Разве он не должен был, блять, всегда быть рядом?       Фред. Одно только имя приносило неописуемо страшную боль, одно только имя прожигало в груди, в районе, где вроде как должно отбивать привычный ему ритм сердце, бездонную дыру, одно только имя иглами кололо кончик языка и било до исступления дрожью ослабшее тело Джорджа. Почему он?       Джордж ужасно раздражается из-за осознания того, что он один. Один во всём чёртовом мире, во всей проклятой вселенной, которой нет ровным счётом никакого дела до его проблем — в её масштабах мелочных, ничего не значащих и, кажется, глупых? Но Джордж — о, бедный мальчик, лишившийся всего в одно жалкое мгновение — считает этот факт совершенно неоправданным и неправильным, чем-то, что не может жить в привычном мире (и в магическом, увы, тоже) и вообще существовать.       Джордж кричит до боли в горле, до разрыва голосовых связок, кричит так душераздирающе, что кажется, что в этот отточённый мучительный крик вложена вся его проржавевшая душа.

***

      Молли просыпается посреди ночи в холодном поту то ли от очередного кошмара, высасывающего все жизненные силы, то ли от фантомных видений, появившихся в результате тяжёлой травмы. У магглов подобное называется, кажется, галлюцинации?       Ночные пробуждения в её расписании стали серой обыденностью и доставляли в разы меньший дискомфорт нежели в первые дни, но от того не терявшие силы и причинявшие тёплую боль, разливающуюся в крови, мешаясь с тромбоцитами, лейкоцитами и эритроцитами, с которой удавалось смириться и которой Молли была пока ещё в силах сопротивляться.       В комнате было необычно душно — даже открытое настежь окно (было позднее лето, и солнце припекало не так яростно, и ветер усиливался и приобретал холодное дыхание) не спасало от жары. Сначала Молли выпила воды и выглянула в окно, вбирая в себя свежесть ночного поля и колыхающейся травы, обильно смоченной серебряной росой; потом сняла ночной пиджачок и осталась стоять посреди комнаты в одной лёгкой ночнушке. А после поняла, что, впрочем, душно было не в спальне — это сердце, работая на износ, распространяет по телу грубый жар.       Во всей Норе было на удивление тихо; даже Джордж, привыкший не засыпать до самого утра, когда золотое колесо солнца озаряло поля и назойливо заглядывало в окна, кажется, сегодня не смог бороться с сонливостью и задремал, вероятно, на самом полу и теперь видел тревожные сны и вспышки обрывочных воспоминаний, что-то поскуливая, как щенок, и ворочаясь с боку на бок, желая отгородиться от кошмаров и непрерывных страхов.       С камода, что стоял у самой кровати, на Молли из-под больших ресниц глядел Фред — взгляд его был стеклянным, мёртвым, потерял жизненные краски и не выражал ничего, кроме художественного сожаления и раскаяния. От этого взгляда внутри что-то бурно заклокотало и отчаянно забурлило. Молли даже не плакала — ни тогда, ни сейчас — слёз просто не хватило бы описать ту горечь утраты, какую она испытывала ежедневно и ежечасно.       Полчаса, час, два, три — и за окном уже белеет небо, окрашиваясь в ярко-голубой. За всю ночь Молли ни разу не сомкнула глаз; не было ровным счётом никакого желания вновь засыпать и без возможности спастись наблюдать за жужжащими безнадёжностью образами. Сегодня должны придти Гарри и Гермиона — они приходят каждые два дня и откровенно считают своей прямой обязанностью следить за семьёй Уизли. Их не в чем винить, собственно, но эта нарочитая забота не несёт ничего полезного. Не то чтобы Молли раздражалась из-за каждодневных посещений, вовсе нет, просто... Просто они не могли понять, осознать, почувствовать эту утрату в той же мере, что и Джордж, что и остальные Уизли, чтобы сожалеть и пытаться помочь.       Во вторник Гарри принёс том «Маглорождённых», в четверг — газетные вырезки и новости из Хогвартса, сегодня же он принёс одну из книг, долгое время пылившихся на его полках. Гермиона была более изобретательна в своих утешительных подношениях — она прихватила плетёную корзинку с фруктами и сливочное пиво из Хогсмида — высший сорт.       «Как он?», — в унисон вторили друг другу Поттер и Грейнджер. Этот вопрос звучал так часто в стенах дома, что каждый член семьи мог заранее предугадать его.       «Никак», — спустя продолжительное количество времени шептала Молли. Гермиона тут же поджимала свои тонкие губы в припадке, Гарри же лишь отворачивался и раздражённо-тревожно сводил челюсть.       Они покинули дом спустя три часа — оно и понятно, не каждый бы выдержал напряжённое неловкое молчание. Но, честно говоря, Гарри, Гермиона и Уизли в глубине души наверняка облегчённо вздохнули. Несомненно, Молли благодарна ребятам за поддержку и умеренную назойливость, но это явно не то, что ей необходимо прямо сейчас.       Ей нужен был живой сын.

***

      На следующий день, чуть небесное полотно за остроконечными пиками гор порозовело и приобрело живой цвет, Джордж возвращается в Нору с мешками под глазами, побитым видом, измученным, омертвевшим взглядом и... С ярко-синими, с проблесками зелёных оттенков, волосами. Он, чёрт возьми, покрасился. Сбил натуральный лисе-рыжий цвет, так гармонирующий с его чудными глазами и веснушками, и испортил волосы поганым синим.       Молли хочет возмутиться, хочет поставить Джорджа на место, хочет верить, что она всё ещё прилежная мать, а Джордж - всё ещё негодяй и шутник. Но ни она, ни он не остались прежними; жизнь в то мгновение разделилась на «до» и «после».       «После» оказалось ёбаным мраком, разъедающим изнутри.

***

      Из-за двери Молли слышит еле уловимый шёпот, пропитанный липкой горечью. Джордж тихо шуршит книгами, магическими газетами и прочим хламом, коим теперь была сплошь забита его комната, что-то ревёт себе под нос и проклинает свою жизнь. А потом, будто невзначай, произносит то, что Молли не хотела бы слышать. То, что обретает форму и свинцом давит на грудную клетку. «Я всё ещё вижу тебя в зеркале, Фред».       Осознание, горькое и такое ноющее, внезапно пронзило Молли. Оно пронеслось перед залитыми слезами глазами, точно громовая вспышка, разрезающая ночное мутное небо, — и она поняла. Она наконец поняла, что Фред значит для Джорджа. Она наконец поняла, что со смертью Фреда погиб и сам Джордж.       Впрочем, сложно сказать, что сама Молли ощущала себя живой — но она была готова. Была готова нести этот тяжкий крест вместе со своим сыном.