Прекрасный белый замок

      К полудню небо налилось грозовыми облаками, а нежный утренний ветер стих, уступая место невыносимой жаре. Затаив дыхание, иссохшая земля ждала ливня, как академия Эстранео ждала вечерних событий.       Они сидели в парке вокруг звенящего холодной родниковой водой фонтана. Дино рвал цветы шиповника — тугие ветки поддавались с трудом, и руки Дино покрылись пятнами крови. Занзас жевал жвачку и периодически сплевывал в траву возле своего ботинка. Вообще-то Дино не думал, что Занзас заслуживает этой жвачки, которую он провез в потайном кармане рюкзака, но он поделился со Скуало — а значит, пришлось делиться и с Занзасом. Неизбежное зло, успокаивал себя Дино, пересчитывая цветы исцарапанными пальцами.       — Хороший день, — мечтательно заметил Луссурия. — Я думал, только вечерние занятия отменят, а отгрохали настоящий праздник.       Жвачку он не хотел и пропускал между зубами травинки, наверное, чувствуя себя крутым. На днях Луссурия взял ножницы и опасную бритву и выстриг себе половину головы, и теперь его темно-русые волосы кокетливым чубчиком свешивались набок, а посередине ерошился гребень. Луссурия ужасно возбудился, увидев такую прическу в одном из журналов, которые Дино хранил на дне шкафа, под стопкой рубашек — и не устоял. Прежняя скучная стрижка оскорбляла его индивидуальность даже больше, чем форменный пиджак. Будь Луссурия помладше, его моментально обрили бы налысо за такую выходку, но на будущих выпускников смотрели сквозь пальцы — для них двери незнакомого большого мира за пределами Эстранео уже приоткрылись, и оттуда тянуло сквозняком перемен. Поэтому Луссурия отделался выволочкой.       — Пожрать пораньше дадут — вот и весь праздник, — Занзас цыкнул. — Чего засуетился, как баба? Каждый год привозят новый мусор, а этим особая честь?       — Но из Японии-то еще никогда не привозили, — вступился за Луссурию Дино. — Их даже за стены академии не выпускают и разговаривать не разрешают в свободное время. Помните, нам рассказывали про такие монастыри, где запрещено разговаривать? Вот у них вроде самурайского монастыря.       — То ли брехня, то ли хуйня нездоровая, — решил Скуало. — А ты, Каваллоне, слышал что-нибудь — почему академию Коа расформировали?       Дино сел рядом. Цветков оказалось ровно тринадцать, пахли они невозможно сладко, аж голова кружилась. Так пахнет первая любовь, о которой им рассказывали на лекции по поэзии Возрождения. Дино верил: любовь пахнет возрождением, шиповником и ночными туманами, устилающими долины и озера в самую темную ночь.       — Говорят, в последние годы там слишком высокая смертность.       — Поубивали друг друга, наконец? — заинтересовался Занзас.       — Не друг друга, а себя. Кто с крыши прыгал, кто травился, некоторые полностью снимали щиты, и их просто… раздавило, — Дино стер каплю крови с подушечки пальца. — А один вспорол себе живот ритуальным кинжалом. Прямо во время тренировки. Вроде как, древняя самурайская традиция, чтобы достойно умереть, если тебя обесчестили… — он вдруг запнулся на полуслове. — Я сейчас.       Мукуро шел по аллее среди цветущего жасмина и акаций — его худые руки и ноги были такими длинными, словно его растили на чужой, далекой планете вне оков земной гравитации. Черный хвост мотался между лопаток, а глаза, боже, глаза под бесконечными ресницами, тлели темным сумеречным огнем, бездной осеннего неба над руинами после мировой войны. Дино нагнал его, запыхавшись и прижимая охапку цветов к груди — шипы впивались, кажется, сквозь рубашку прямо в сердце.       — Привет, — сказал Дино.       — Каваллоне, — нелюбезно поздоровался Мукуро. — Если ты решил сплести себе терновый венец, сначала найди Иуду. Без предательства весь твой цирк — сплошное богохульство.       — Нет, это… — рядом с Мукуро Дино вдруг становился косноязычным, ему отказывало чувство юмора, инстинкт выживания и совсем чуть-чуть — ноги. — Издеваешься, да? Это тебе.       — У тебя кровь на рубашке, — сказал Мукуро как-то нервно, будто забыл свою роль в спектакле абсурда. — По-твоему, я должен их нести?       — Я сам донесу, — с готовностью вызвался Дино.       — Тебя ждут друзья.       — Плевать, подождут.       — У меня нет времени терпеть все это, — голос Мукуро резанул по горлу. Он постоял немного, потом без особого восторга добавил:       — Завтра ночью на арене будет бой.       — Ты придешь? — обрадовался Дино.       Но Мукуро уже отвернулся и, ничего не отвечая и не оглядываясь, быстро зашагал дальше — туда, где сквозь деревья виднелись кирпично-красные стены корпуса телепатов.       Абсолютно счастливый, сияя, как начищенная монетка, Дино вприпрыжку вернулся к фонтану. Занзас уставился на него с глубочайшим презрением и выразительно харкнул под ботинок.       — Романтика-хуянтика. Этот тип тебя когда-нибудь сожрет с потрохами, Каваллоне.       — А я тебе когда-нибудь морду набью, — предупредил Дино.       — Ну давай, давай! — моментально завелся Занзас, аж привстав. — Кишка тонка, мусор?       — Прекратите оба! — Луссурия схватил Дино за локоть, и цветы рассыпались по траве. — Ох, милый, ты же весь исцарапался. Больно?       — Не больно! Пусти!       — Бьякуран все равно его заберет, — сказал вдруг Скуало, и все умолкли. Притихли даже цикады, все утро стрекотавшие в упоении, а теперь попрятавшиеся от грозы. Тяжелые капли стукнули Дино по затылку и потекли за шиворот, покрыли лепестки шиповника, будто слезы. Занзас молча зевнул, потом поднялся и отряхнул штаны.       — Надоело, — сообщил он, ни к кому в особенности не обращаясь. — Пойду жрать.       — Я с тобой, — Скуало вскочил; следом, прикрывшись от дождя пиджаком, заторопился и Луссурия. Дино почему-то расхотелось идти за ними. Он остался сидеть у фонтана, глядя туда, где еще недавно проходил Мукуро — а теперь скрылся из виду, будто мираж.       Выпускной курс означал, что Оракулы начинают собирать вокруг себя команды. Ищут свою самую прочную зацепку в неверной, ветвистой вселенной сумрачных видений, ту искру, тот маяк, к которому всегда будет пролегать их дорога из запутанной карты будущего обратно в настоящее, свое спасение от безумия — своего телепата. Бьякуран уже давно выбрал Рокудо Мукуро, и было совершенно непонятно почему. Мукуро не отличался ни виртуозностью, ни силой — его способности колебались вокруг скромной отметки класса Б, но Бьякуран был одержим идеей сделать его своим. Он ходил за Мукуро по пятам, как игуана, которая укусила добычу и ждет, пока та медленно издохнет от яда. Неизбежность будущего уже нависла над Мукуро без всяких предсказаний — Бьякуран Джессо был редким самородком, бриллиантом своего поколения, на выпускном распределении способным по щелчку пальцев заполучить в команду любого, кого захочет; но Мукуро отчего-то сопротивлялся. И это оставляло Дино крохотную, а все-таки упрямую надежду. Глоток воздуха, чтобы действовать, пока известные одному Бьякурану пророчества не сбылись.       Слишком поздно, — думал Дино, — это когда под списком сформированной команды уже шлепнули печать. А сейчас время еще есть. Есть возможность разорвать одну нить реальности и перепрыгнуть на другую, и плевать ему на чужие пророчества, из тысячи которых сбудется только одно.       Какая-то нить уже разорвалась вместе с треском небесных хлябей над головой; Дино вздрогнул и выпал из своих беспокойных мыслей, как сигарета из руки двоюродного дяди Иньяцио в прошлом году. В тот день Бьякуран за завтраком сообщил Дино новость, будто заголовок газеты прочитал:       — Кто-то из твоих родных сегодня умрет, — и Дино послал его к черту.       А потом сигарета положила конец самому дяде Иньяцио, двум его любовницам и одному бродяге, угоревшему от дыма на чердаке. Такая мелочь — сигарета, которую закурили не вовремя. Но покажи эту сигарету Оракулу – и вокруг нее моментально закрутятся десятки лихорадочных видений: огонь, крики пожарных, грохот рушащихся перекрытий. Бьякурану даже сигарета не понадобилась — хватило одного взгляда на Дино, чтобы его убийственный дар проломил границы пространства и времени. Способности такой чудовищной силы расшатали бы любого, но только Оракулы могли продлевать свою агонию и держаться на плаву, цепляясь за связь с телепатом. Стоит связи разорваться — и уязвимая психика ясновидца рассыплется, как стопка диафильмов, и никто больше никогда не соберет их обратно в коробку.       Лучше бы так и случилось. Бьякуран все равно был чокнутый. Лучше бы его пустили в расход раньше, чем он завяжется своими эмпатическими щупальцами на Мукуро и начнет медленно высасывать его и разрушать, оттягивая собственную неизбежную гибель. Дино бы ни капельки не расстроился.       Он бережно положил цветы в чашу фонтана, кипевшую под дождем, и поплелся обедать.