If you look like this

1. Незваного гостя в своей обители Стефано замечает конечно же сразу. Издали наблюдает за незнакомым мужчиной, который разглядывает развешенные всюду фотографии и картины и бурчит что-то неразборчивое себе под нос. Первичное недовольство от столь наглого вторжение проходит достаточно быстро, сменяемое любопытством — как этому человеку вообще удалось сюда попасть? Хоть он и выглядел как гражданский, он явно не был жителем Юниона, Стефано был в этом практически уверен. Во-первых, те попадали сюда только по его желанию, и уж явно бы не стали заниматься рассматриванием интерьера, было им совершенно не до этого. Во-вторых, незнакомец и вел себя не так, был достаточно осмотрительным, пытаясь влезть чуть ли не в каждую дыру. Но и на недавно появившихся оперативников — нового развлечения Стефано — он похож не был, ни оружия, ни защитной формы. Несмотря на легкую заинтересованность, он решает на какое-то время предоставить незнакомца самому себе. Каким бы образом он здесь ни оказался, выбраться уже не удастся. В конце концов, у Стефано есть и другие дела. Повторно они встречаются спустя несколько мгновений после того, как очередной боевик попадает в ловушку Стефано. Это была не лучшая работа, пистолет — слишком грязное оружие, а разлетевшаяся в стороны черепная коробка вместе с содержимым — отныне навсегда застывшее в его замедляющем поле — не являют собой то прекрасное зрелище, что густые капли крови, причудливо брызжущие в сторону. Но у каждого гения есть свои взлеты и падения, у Стефано еще много материала, с которым можно работать. И сейчас он как раз задумчиво смотрит на мужчину, который в свою очередь осматривает замершее в момент убийства тело. Не замирает в ужасе или старается поскорее уйти, а именно осматривает, словно со знанием дела обходит труп по кругу, затем неуверенно суется в голубоватое поле, отчего его силуэт начинает подрагивать. Все это навевает мысли о том, что мужчина этот возможно не так прост, и это захватывает его разум чуть сильнее, чем должно, и Стефано уже не хочется просто убить его, а хочется… Чего конкретно — он и сам не уверен, и размышляя над этим едва не попадается незнакомцу на глаза, когда тот, будто почувствовав что-то, резко поднимает голову вверх к балкону. Но видит только слабую вспышку света, или это просто обман зрения?.. Стефано манипулирует пространством здания, которое служило отелем, перемещая коридоры и двери, ведя мужчину нужным ему путем. Пока что он так и не решил, к чему конкретно он пытается привести его. Поэтому просто показывает мужчине «закулисье» со своими работами. В конце концов, все это — выставка Стефано Валентини, а незнакомец тут лишь посетитель. К сожалению, ни одна из работ не оказывает должного по мнению Стефано эффекта. Мужчина либо вовсе не реагирует, либо на его лице мелькает гримаса неприязни, после он просто продолжает свой путь вперед, проходя комнату за комнатой. Это немного разочаровывает, но он привык к такому невежественному отношению. Поэтому очередного бедолагу — будущую часть новой экспозиции — Стефано специально загоняет в ту же комнату, куда в итоге выходит мужчина. Тому хотя бы хватает ума спрятаться, в отличие от других идиотов, которые предпочитают убегать. И конечно же Стефано замечает, как темноволосая макушка ныряет за диванчики, но никак не показывает свою осведомленность. Нож — прекрасный инструмент, не без удовольствия в очередной раз подмечает Стефано, оглядываясь на последнюю работу. Чистая глубокая рана на груди, летящие вверх багровые капли. Красиво. Покидая комнату, он боковым, улучшенным благодаря объективу, зрением наблюдает за тихим перемещением мужчины за его не лучшим укрытием, и усмехается. Ему нужно проявить последние фотографии, но оставлять незнакомца блуждать тут просто так не хочется, и Стефано, скрываясь в очередном переходе, решает немного развлечь его, отправив по следу Стража. Гротескная тварь, хихикнув несколькими ртами, шумно поковыляла через вереницу ходов. Неожиданно, но проявка пленки занимает его очень недолго, Стефано покидает красную комнату сразу же, как раствор делает свое дело, развешивает снимки и уходит лишь ему известным путем, без труда разыскивая своего гостя. Мужчина, то ли избежав Стража, то ли вовсе с ним не столкнувшись, поднимался по лестницам к верхним этажам облюбованного Стефано отеля. И Стефано решает провести его дальше самостоятельно, дождавшись незнакомца на верхнем этаже, не скрываясь, он ведет его по коридору за собой. Мужчина окликает его, чуть ускоряясь. Стефано слышит участившиеся гулкие шаги за своей спиной и, осветившись голубой вспышкой, разом перемещается дальше по коридору в единственную комнату. К сожалению, он лишает себя удовольствия растерянного вида мужчины, когда он влетает в комнату, практически полностью забитую трупами. Абсолютно одинаковые, они свисают с потолка, закрывая почти все пространство, мешая обзору. Мужчина жмется ближе к стене, лучом фонаря охватывая всю обстановку, пытаясь найти выход, когда дверь за ним захлопывается и исчезает. Пользуясь тем, что гость оказывается у противоположной стены, Стефано устанавливает штатив с фотоаппаратом, и телепортируется с легким хлопком. Устраиваясь с любимой камерой наготове, он ждет за новыми, только созданными им дверьми. Мужчина не разочаровывает его ожиданий, спустя пару мгновений ручка медленно опускается вниз, Стефано поднимает камеру к лицу. Дверь едва приоткрывается. Вспышка. За захлопнувшейся дверью озадаченно и недовольно вздыхают, а Стефано, удовлетворенный своей шуткой, пользуется чужой задержкой и собственными способностями, чтобы оставить фотографию обескураженного мужчины на большом, занимающим всю стену, зеркале. Мгновение он засматривается на черты лица незнакомца, ореховые глаза с легкой позолотой, распахнутые в удивлении, немного усталый вид, растрепанные темные волосы. Возможно, из него бы даже вышел неплохой экземпляр, но поблизости раздается резкий звук циркулярной пилы и хихиканье. Стефано не хочет разочаровывать одно из своих существ и уходит в тень, предоставляя незнакомца своему Стражу. И он не ждет того, что каким-то образом мужчина сможет обхитрить эту тварь и сбежать по вентиляции, практически выбираясь на свободу... Стефано не смог бы сказать, что именно заставило его так неудачно метнуть нож. Что в принципе заставило его сделать это, а не поступить как обычно, камера ведь никогда не покидала его руки. Он много чего мог сделать — замедлить его, чтобы убить самостоятельно, помочь Стражу или же оставить его блуждать в меняющихся коридорах вечно. Без оружия у него бы не было шансов продержаться долго. Рано или поздно, но он попался бы… Но нет. Своим броском и своим ножом, он будто лично подарил ему шанс. Шанс отбиться от Стража, шанс сбежать. И Стефано не очень хочет задумываться, что в его силах было найти этого человека фактических сразу, он просто отпускает его. В мыслях неожиданно ярко загорается идея о том, что он хочет дальнейшего знакомства с этим человеком, он хочет его себе. Это не похоже на то, что он испытывает убивая очередную жертву, вовсе нет. Это что-то иное, обещание нечто нового, чего Стефано доселе не видел. Словно новый виток его творчества, отдаленно напоминающий ощущение того первого раза — новый взгляд на его работу. Он не знает, что именно заставило его почувствовать подобное, но это определенно приятное предвкушение. И Стефано ждет их следующей встречи. А нож все-таки было жаль. 2. Вновь Стефано встречает своего незнакомца спустя какое-то время. Сложно сказать наверняка, поскольку теперь время в Юнионе течет по совершенно иным, отличным от природы законам. Нет никаких смен цикла, время просто тянется длинным, нескончаемым потоком. Минуты сливаются с часами, а часы — с днями. И все-таки их встреча практически состоялась. И было бы неправдой сказать, что Стефано никак этому не поспособствовал. Порой он наблюдал — не следил, ей-богу — за передвижением мужчины по заброшенным, заполненным монстрами уголкам этого островка, оставшегося от некогда большого американского города. Теперь у него пропали сомнения в том, что незнакомец оказался здесь не просто так. Точно как и оперативники, он что-то искал. Правда, более тихо и деликатно. Да и с ними, казалось, связан не был. Впрочем, Стефано мало интересовало, как и почему он тут оказался. Его интерес нес исключительно творческий характер. И когда мужчина в своих ведомых лишь ему поисках оказался на территории знакомого склада, у Стефано начали закрадываться нехорошие подозрения о том, ради чего — вернее, кого — мужчина так старательно обшаривает каждый уголок. Решая подтвердить свои догадки, а заодно просто не сумев отказать себе в личном интересе, Стефано следует туда за ним. Ведомый удивительно правдоподобными образами — видениями ли? - Себастьян свернул в сторону заброшенного, как и все здесь, склада. Умело устранив помеху в виде некогда местных жителях, а теперь — одержимых агрессивных монстрах, Себастьян зачистил всю территорию склада. Он переждал несколько секунд, но, казалось, новые враги не стремились сбежаться на звуки выстрелов. Кастелланос облегченно выдохнул и, не теряя бдительности, принялся осматривать местность. Следы дочери, по которым он шел, пропадали тут, но не могла же она просто испариться? Внутренний голос неприятно напоминал о том, что здесь могло произойти абсолютно все. Но Себастьян не собирался так просто сдаваться, когда он только обрел надежду вновь увидеть Лили. И когда она была в опасности. Ни одна дверь ангара не открывалась, сколько бы силы он ни прилагал, а в рубильник, который управлял воротами в дальней части, не подавалось электричество. К счастью, найти и запустить трансформатор оказалось достаточно простой задачей, и вскоре ворота, сопровождая этот процесс неприятным стальным скрежетом, начали подниматься. Пристегнутый к ремню коммуникатор издал статическую трель. Налаживая сигнал и стараясь лишний раз не думать о том, как эта чертовщина вообще работает — со времен «Маяка» его практически перестали удивлять необъяснимые вещи, особенно, если они происходили в СТЕМе — Себастьян еще раз увидел проекцию своей дочери, стремительно убегающей вглубь склада. Внутри, несмотря на его ожидания, не оказалось ничего интересного. Себастьян без особой надежды дернул закрытую с другой стороны калитку забора, разделяющего склад, и в последний момент заметил в конце решетки заколоченную фанерой лазейку. Маленькая девочка вполне могла пробраться здесь. Увы, но видимых следов на другой стороне так же не обнаружилось, и Себастьян просто пошел вперед, выставив перед собой снятый с предохранителя пистолет. Впереди раздается неприятный, но уже привычный чавкающий звук. Себастьян отошел ближе к стене, скрываясь в тени забитых ящиками стеллажей. Одержимый, будто почувствовав его, настороженно захрипел и поднял обезображенную голову. Выглянув из-за укрытия, Себастьян прицелился. Раздался выстрел. Пуля влетела в раскрытую пасть и прошла насквозь, образовав в голове твари дыру. Прижавшись спиной к стене, Себастьян немного переждал, но ничего, тишина. Обойдя обезглавленный труп, Кастелланос бегло осматривает и это помещение, находя ведущую наверх вертикальную лестницу. Наверху оказывается пара маленьких помещений. Первое видимо некогда служило хранилищем документов, судя по разбросанным на полу бумагам, раскрытым и вывернутым шкафчикам и напольному сейфу. Себастьян, не питая сильных надежд, заглядывает во вторую комнатушку, и его сердце пропускает удар, когда на полу он видит тряпичную куклу дочери. Он подбегает к ней, сжимая в ладонях, и будто наяву видит, как Лили забегает сюда, прячется под столом. Последнее, на что он смотрит — лицо того ублюдка, что преследовал его дочь, что кинул в него нож, затем это видение пропадает. Себастьян сжимает руками готовую вот-вот взорваться голову. От этих воспоминаний в висках пульсирует, а кровь неприятно громко стучит в ушах. Он терпит, ждет, когда это пройдет, и поднимается на ноги. Себастьян не уверен, что делать дальше. Хватает коммуникатор, пытается настроить волну, но проклятая техника не выдает ничего, кроме помех. Сигнала Лили больше нет, как нет и точек резонанса и возможности связаться с Кидман или хотя бы О’Нилом. Черт, ему просто нужно выбраться отсюда. Как только эта мысль приходит в голову, он ловит себя на том, что уже на полпути к желтой лестнице. Ему хочется сорваться на бег, чтобы быстрее оказаться на улице, а не в этом казалось полностью лишенном звуков помещении, почти физически давящим на него. Но это желание на корню обрезает яркая голубая вспышка и появившаяся фигура. Не раздумывая, Себастьян выхватывает из кобуры пистолет и стреляет едва целясь. Человек, исчезнув в такой же вспышке, как ни в чем не бывало появляется в полуметре от предыдущего места. Кастелланос рычит от злости и беспомощности, делает несколько шагов в сторону играющего с ним урода, опять вскидывает пистолет. Пространство вокруг тут же начинает меняться. Железные стены ангара пропадают, уступая место тому, что было очень похоже на отель, в котором Себастьян оказался как только попал в СТЕМ. Вокруг вырвиглазно темно, и он включает фонарь, чтобы видеть хоть что-то в метре от себя. Впереди, немного попадая в осветленное пространство, маячит какое-то движение, и Себастьян тут же стреляет несколько раз, пока тело — кем бы оно ни было — не падает с глухим звуком. Впереди зажигается свет, являя ему раму с пустым белым холстом. Себастьян движется в его сторону. Как только он оказывается достаточно близко, на полотне появляется красная — даже, блять, думать не хочется, чем это было написано — надпись «Улыбнись для меня», что заставляет его презрительно фыркнуть. Окружение повторно меняется, вновь становясь нормальным. Насколько это слово вообще применимо к происходящему вокруг пиздецу. Только на уже стальной стене продолжают красоваться насмешливые буквы. Слева мелькает голубым, и Кастелланос резко поворачивается, палец давит на спусковой крючок. Ни одна из пуль не достигает цели, мужчина раз за разом перемещается, и с издевкой — бывший детектив в этом уверен — оглядывается на озлобленного неудачей Себастьяна. Он выбегает на улицу следом за стремительно удаляющейся фигурой. Однако там уже никого не оказывается. В небе загорается огромный, удивительно похожий на глаз объектив, направленный, казалось, прямиком на Себастьяна. Но вскоре светящийся лучом прожектора взор теряет к нему интерес, перемещая голубой луч на другой висящий в пустоте осколок Юниона. Себастьян смотрит в «небо» и невесело думает о том, что подобного дерьма в Маяке он не видел. Впрочем, тогда к этому не имела отношения его дочь, что делает все происходящее только хуже в его глазах. Себастьян устало трет переносицу, бросает последний взгляд вверх, и тянется к коммуникатору. - Эй, Кидман? Это Себастьян. -… Это Себастьян. Небольшое представление, созданное для одного только человека, который был и главным зрителем, и участником, сработало на отлично. Стефано удалось немного подразнить своего незнакомца (Себастьяна, напоминает он себе) и, ох, как приятно было видеть эту злость на лице мужчины, когда его пули разили мимо! Разочарование, гнев, удивление — все было таким искренним, таким настоящим. Яростное пламя в чужих глазах… Это был новый, еще не изученный Стефано спектр эмоций, новый материал для работы, и было интересно — сможет ли он что-то сделать с ним. Как же хорошо, что ему удалось сделать парочку снимков! Так и оставшись незамеченным, Стефано видит, как Себастьян покидает территорию склада, продолжая переговариваться по рации. Разговор, стоит признать, оказывается интригующим, на его губах появляется почти радостная ухмылка. - Что ж, Себастьян, - словно пробуя чужое имя на вкус, проговаривает Стефано. - Полагаю, мы еще встретимся. Кто бы мог подумать, что похищенное им Ядро окажется дочерью этого человека. Теперь-то их новая встреча становится лишь вопросом времени. И везения Себастьяна. 3. В следующий раз они впервые сталкиваются лицом к лицу. Это происходит быстрее, чем рассчитывал Стефано. Не поймите же неправильно, он не то чтобы не рад этому, наоборот — то, с каким упорством Себастьян преследует свою цель едва не восхищало. Если бы такие тривиальные вещи вообще могли вызвать восхищение Стефано. Не смея отказать себе в желании поддразнить Себастьяна еще немного, Стефано оставляет у ворот бывшей мэрии его фотографию со склада, при помощи ножа приколов ее к голове одного из оперативников. Было жаль расставаться с единственным экземпляром, но он готов пойти на это, зная, что в будущем у него обязательно появятся и другие снимки. Порой стоит чем-то жертвовать. Себастьян все так же не разочаровывает. Со Стражем — Стефано специально подготовил их встречу с хранителем во внутреннем дворе — он расправляется так, будто проделывал подобное не раз. Почти смешно видеть, как один мужчина, вооруженный пистолетом и дробовиком, справляется с существом, которое могло остановить экипированных и вооруженных бойцов. Есть в этом что-то необычное, некая загадка, которая не укладывается в общем пазле событий. Но Стефано это интересовало чуть ли не в последнюю очередь. Желая потешить себя, еще немного откладывая встречу и раззадоривая Себастьяна поисками, Стефано путает комнаты и коридоры. Место это теперь также принадлежит ему, и он может менять его согласно своей воле. Немного картин тут и там тоже не помешают. Как можно отказать себе в удовольствии представить настоящие шедевры новому зрителю! Одни из лучших работ занимают почетные места. Он в последний раз заботливо проводит скрытыми перчаткой пальцами по золоченной табличкой с надписью «Невинный дар», смахивая несуществующие пылинки. Под броской и призывной надписью «Оцени шедевр» Стефано с новоприобретенными силами прячет фотографию Ядра, представляя, какие эмоции это вызовет у его гостя. Но, как бы ему не хотелось, Стефано не планирует следить за Себастьяном, не в начале его пути, по крайней мере. Ему еще нужно подготовить кое-что еще, и, конечно, надежнее спрятать девочку. И будто желая дать ее отцу больше стимула, он при помощи безмерных возможностей Ядра направляет сигнал на чужой коммуникатор. Плач и мольба о помощи от собственного ребенка явно подстегнут Себастьяна как ничто другое, лишая осторожности, заполняя одержимостью защитить свою плоть и кровь. Жалкое чувство. Покончив с этим, Стефано хватает слабо сопротивляющуюся девочку и уходит дальше, вглубь своей святыни, где Ядро будет скрыто от взора любого. Ведь пока она с ним, способности Стефано столь же необъятны. Себастьян не знает — и не хочет знать — что в голове у этого психопата, поэтому когда он ловит сигнал, которым оказывается плач его дочери и радостный мужской смех, он стремглав мчится по ступенькам в мэрию. Двойные двери открываются, когда он влетает в них всем телом. Холл встречает его забрызганными кровью стенами и полом, а так же трупами людей. Накатывают воспоминания о психиатрической больнице «Маяк», и Себастьян передергивает плечами, желая скинуть это наваждение. Единственный оставшийся в живых агент из последней группы Мебиуса просит его включить стабилизатор. Это ослабит его силы, нормализует Юнион, из последних сил добавляет Харрисон. Он даже не представляет, что творится снаружи, да как вообще какая-то машина сможет остановить сумасшедшего фотографа и уж тем более наладить происходящее в городе. По словам Кидман, у них больше нет контроля над СТЕМ после пропажи Ядра (Лили, это, черт возьми, Лили!), как хоть что-то может остановить происходящее?! Но какой у Себастьяна остается выбор? Поэтому он забирает коммуникатор у оперативника, перезаряжает пистолет и заполняет еще пару магазинов, чтобы готовые всегда были под рукой, и распахивает двери за регистратурой. Чем дальше он продвигается, тем сильнее его охватывает необъяснимое чувство паники. Оно нарастает шаг за шагом, делая каждый последующий тяжелее предыдущего. Здесь тихо, ужасно, просто мертвецки тихо. Стены бесконечных коридоров давили. Сознание Себастьяна так некстати подкидывает воспоминания о замкнутых тоннелях, заполненных хриплыми стонами некогда живых людей, скрежет длинных когтей о метал решетки, звон ударов железного молота о сейфообразную голову, полный агонии крик и жар огня… Нет, сейчас не время. Себастьян берет себя в руки, пытается, как минимум. Но его мысли более хаотичны, теряя контроль над ними, он теряет и внимательность, бегло осматривая новые лабиринты коридоров и комнат, решая странные загадки, оставленные чужим воспаленным разумом. Когда Себастьян наконец добирается до машины, его немного потряхивает от не нашедшего выхода адреналина, гнева, собственных мыслей и так до конца не отпустившей паники. Чуть дрожащими пальцами он достает коммуникатор и подключает его к стабилизатору. И лишь тогда замечает, что что-то не так. Он был полицейским, был детективом, он уже выживал в СТЕМе, и все-таки… Ему не хватает какой-то доли секунды, чтобы полностью развернуться и выхватить оружие из кобуры, прежде чем его ослепляет вспышка. Все мышцы разом сковывает, и, как бы он ни старался, от любой попытки пошевелиться внутри все натягивается словно перетянутая струна, причиняя только боль. Все, что он может — это следить за приближающимся фотографом настолько, насколько позволяет угол обзора. Стефано подходит медленно, будто пытаясь еще немного растянуть этот момент. Глаза Себастьяна горят яростным пламенем, грозящим прожечь дыру в одежде, плоти и костях. Валентини даже льстит такое искреннее отношение к своей персоне. - Ты искал меня так долго, я не мог не прийти, - говорит он, обходя замершего детектива. Чужое желание вырваться из этого плена так сильно, что голубоватое поле идет рябью. - Но ты ведь пришел не за мной, так ведь? Нет. Ты ищешь девочку. Я должен быть обижен, но как я могу? Внезапно высказанное им самим признание вызывает недовольство у самого Стефано. Он знал это, но, тем не менее, слова вызывают необъяснимую горечь. Итальянец встряхивает головой, отгоняя эту нежеланную, недостойную реакцию. Себастьян замер спиной к нему и не видит этого момента слабости. И когда он предстает перед его глазами, на лице Стефано вновь чуть самодовольное выражение. - Я знаю, ты хочешь забрать ее, но, боюсь, я не могу этого допустить, есть человек, куда больше достойный обладать этой силой, - Стефано не хочет говорить «Я» в этой ситуации. В конце концов, первоначально он похищал Ядро не для себя, но теперь, имея представление об этой мощи, вкусив ее, он не уверен, что сможет расстаться с этим. Карие глаза вспыхивают такой искренней ненавистью, что Стефано завороженно наклоняется чуть ближе, захваченный столь сильным чувством. Он прикрывает глаз, всего на секунду, чтобы справиться с этим ощущением. Когда он снова смотрит на детектива, взгляд мужчины все так же красноречив, он, кажется, даже скалиться стал сильнее, отчего на переносице образовалось больше морщинок. Итальянец хочет достать камеру, но ни один прибор не способен передать огонь в глазах Себастьяна. Будто боясь обжечься его взглядом, Стефано опять обходит Кастелланоса по кругу, желая собрать свои мысли воедино, избавиться от чужого влияния. Он останавливается за левым плечом мужчины, наклоняется, вторгаясь в личное пространство. По личному опыту зная, насколько некомфортно ощущение другого человека рядом, когда ты не в состоянии видеть его. Практически прижимаясь носом к чужому уху, Стефано втягивает воздух, будто это может помочь ему почувствовать, услышать эмоции Себастьяна. Сделав пару шагов вперед, возвращаясь к лицу Себастьяна, Стефано снова может видеть то, чего не смог ощутить — гнев, ненависть, страх, но… не перед ним. Это обескураживает. Страх настолько отдаленный, направлен на что-то другое. Все его жертвы, в чьи глаза — навсегда застывшие с этой прекрасной эмоцией — он смотрел, испытывали перед Валентини дикий, животный ужас, словно он ни что иное, как олицетворение их главных кошмаров. Но во взгляде Себастьяна нет ничего подобного. Он боится, но не его, это что-то далекое, запрятанное куда-то в глубины души и разума, откуда Стефано не способен достать его. Как ничто другое, сейчас Стефано хочет его страх, и его взгляд привлекает расползшееся пятно давно потемневшей крови на рубашке Кастелланоса. Застывшая в движении правая рука Себастьяна немного мешает, но Стефано, с интересом исследователя, просовывает пальцы под таким же замершим во времени оружием и прикасается к скрытой под одеждой ране. Интересно, успела ли она зажить? Или по-прежнему раскрыта от вонзившегося туда ножа? Наверняка края раны все еще воспалены, выделяясь на фоне чуть загорелой кожи. Хочется прикоснуться сильнее, надавить, убрать преграду в виде зеленой запачканной грязью ткани, чтобы поверх засохшей крови выступила свежая. Но нельзя. Стазис-поле не позволит этому случится, и это тоже разочаровывает. К тому же, он не добьется ничего, кроме чужой боли. Стефано хочется иного. И в какой-то глупой попытке он выхватывает нож — почти что копия того, что, как он успел заметить, Себастьян теперь носит с собой — замахивается, резким движением опуская вниз, останавливая острие в каком-то миллиметре от левого глаза Себастьяна. Зрачок на миг сужается, превращаясь в небольшую черную точку. И вот оно! Вспышка страха, но столь короткая, что Стефано едва удается насладиться ей. - От тебя так и разит эмоциями. Эта ярость, ненависть… - Стефано поднимает нож выше, лезвием касаясь кожи над бровью Кастелланоса, но не раня. Прикосновение мягкое, почти нежное, извращенная пародия на ласку. - Эта боль, - на этих словах нож легко вспарывает кожу виска, движение ведет ниже. Стефано останавливается, но лезвие по-прежнему погружено в мягкую плоть скулы Себастьяна. Чуть больший нажим, и он бы коснулся кости. Валентини заворожено смотрит, как порез раскрывается от давления, яркие капли крови скапливаются, но, ограниченные замедляющим полем, не стекают вниз по щеке. Убирая нож, Стефано видит новую вспышку боли, мелькнувшую в глазах детектива. Фотограф смотрит на покрытое багрянцем острие стали, чуть вертит им, лезвие, окропленное кровью, причудливо блестит в слабом освещении. - Это так прекрасно, - откровенно сообщает он Себастьяну, получив на это недовольный, презрительный взгляд. Стефано усмехается, но мысленно прощает детективу такую приземленную реакцию. Все-таки это должно быть ново для него, у него есть право реагировать неоднозначно. Он готов принимать это. Пока что. Он практически нежно проводит большим пальцем по скуле мужчины, не касаясь свежей раны, и наклоняет голову вперед. Поле уже привычно чуть покалывает кожу. Стефано замирает в миллиметрах от чужого лица, и, повинуясь порыву, широко лижет порез. Чужая кровь металлическим привкусом оседает на языке. Он проводит еще раз и еще, и еще, влекомый каким-то неизвестным чувством, все больше пятная красным свои губы, как и кожу другого. Когда он отодвигается, всего немного, в карих глазах остается только ошеломление. - Прекрасно, - повторно шепчет Стефано, громким звуком боясь разрушить момент. - Но все-таки еще не законченно. Окончательно отстранившись, Валентини проводит пальцами по губам, стирая остатки крови. Смотрит на пальцы — на перчатках крови вовсе не заметить. - Меня зовут Стефано, - переводя взгляд на детектива, наконец представляется итальянец, и улыбается, практически искренне. - И ты станешь моим новым шедевром, Себастьян. Чувствуя, насколько дрожит стазиз-поле, готовое вот-вот сломаться под волей Кастелланоса, Стефано разворачивается, в последний раз взглянув на него. Вновь улыбнувшись чему-то, известному лишь ему, Стефано склоняет голову на бок. Челка набегает на левый глаз, а диафрагма правого неестественным голубым цветом мелькает из-под темных волос. Брови детектива окончательно сходятся не переносице. - Познакомься с моей прекрасной Обскурой, - на прощание говорит Стефано, скрываясь в вспышке как раз в тот момент, когда поле спадает, Себастьян выставляет вперед пистолет и делает выстрел. Стефано слышит, как пуля врезается в деревянную дверь, и уходит прочь. Его лучшее творение займет Себастьяна на какое-то время. Валентини же испытывает будоражащий прилив вдохновения. Ему предстоит новая работа, что-то совершенно непривычное, новый виток. Стефано искренне привлекал страх людей. Тот, который появлялся в краткое мгновение между жизнью и смертью, успевающий отразиться в глазах его жертв прежде, чем жизнь навсегда покидала их. Краткий миг, когда сердце человека пропускало последний удар, посылая импульс в угасающий разум что успевал обработать его. И навсегда запечатлевал этот момент на постепенно стекленеющей оболочке глаза. Это было константой в его творчестве долгие годы. Но сегодня ему хотелось иных эмоций. Живых. Сегодня ему хотелось той праведной злости, пламенного гнева. И карих, с золотым отливом, глаз. 4. При всей своей браваде и самоуверенности, Стефано терпит фиаско. Он был настолько увлечен и захвачен своим новым произведением — не последнюю роль в котором занимает Себастьян — что упускает момент появления нового участника. Стефано и ранее доводилось видеть творения этой силы, ничего выдающегося, это и близко не стояло с его созданиями, однако ему было отрадно, что в этом мире были художники помимо него. И непринятие этой угрозы, как должной, стало его ошибкой. Ядро исчезло. Он не думает, что к этому приложил руки Теодор. В лучшем случае тот уверен, что Стефано по-прежнему на его стороне. В худшем же… он бы воздействовал иначе, и как всегда — из тени. Несмотря на свои речи, он не способен действовать открыто, предпочитая паутину слов и образов, чтобы разрушать и подчинять себе человека изнутри. И его способностей не хватило бы на то, чтобы пробиться в обитель Стефано. Не с его силой. Не с той, которой он обладал. Стефано еще может ощущать ее отголоски, но отчетливо понимает, что она ему больше не принадлежит. Все это происходит так некстати! Он не может сейчас бросить свою долгожданную премьеру, особенно когда его главный — единственный — зритель вот-вот появится. О, как же будет разочарован Себастьян… Он идет сюда за девочкой, нельзя, чтобы он узнал о ее пропаже раньше нужного, раньше того, как он увидит, что подготовил Стефано. Он старается не особо задумываться над тем, почему это вообще важно — чтобы Себастьян стал частью происходящего. В конце концов, он очевидно далек от искусства, и ни разу не проявлял к работам Стефано хоть какого-то интереса, не говоря уже об уважении перед его трудом. Он уничтожал его картины. Но так отчаянно — чего Стефано признавать не хотел даже перед собой, списывая это на что-то другое — хотелось открыть чужие глаза, воззвать к иным чувствам этого человека. Обнажить другие эмоции. Удивительно, но Стефано жаждет увидеть каждую из них, завладеть ими. Завладеть вниманием самого Себастьяна. Почему он хочет этого так сильно? Почему не убил его, когда было столько возможностей? У этих вопросов нет шанса задержаться в его голове надолго, Стефано чувствует, как рушится его последняя преграда, шедевр уничтожен — и здание театра более не защищено его силой. Премьера началась. Себастьяну едва удалось выбраться из «Обители» живым. Гребанная тварь Стефано! Кастелланос смог сбежать от этого существа в последний момент, когда стальная решетка разделила его и беснующееся трехногое создание, механически постанывающее на высоких нотах то ли от злости, то ли от разочарования. Покончив с последним «шедевром», порожденным больным разумом фотографа — или художника? кем он, блять, себя вообще считал — Себастьян смог свободно выдохнуть, съехав спиной по стене отельного коридора и позволив себе краткий миг отдыха. Теперь у него был только один путь — прямиком к театру, откуда он надеялся наконец вытащить свою дочь. У него не было никакого плана, никаких идей о том, что его может ожидать там. Очевидно, что ничего хорошего. Да разве был у Себастьяна выбор? Поднявшись на не желающих разгибаться ногах, он бегло осмотрел свое снаряжение. Полная обойма пистолета, несколько дополнительных в подсумке. Другая забита патронами для дробовика. Хорошо, что в этот раз ему не пришлось пользоваться оружием и теперь не было нужды тратить время на пополнение припасов. Театр находился через парочку улиц от отеля, и если ему повезет — смешно, Кастелланос, о каком везении ты говоришь? — то врагов по пути будет не так много, и до театра он доберется быстро. Найти по-настоящему живых жителей Юниона оказалось чуть более сложной, но не непосильной задачей. Одержимые не подошли бы для такого дела, своим существованием оскверняя задумку Стефано. Он как раз защелкивает взрывное устройство на шее последнего несчастного, когда слышит, когда двойные двери на первом этаже с грохотом распахиваются, приветствуя прибывшего пустым холлом. Стефано чувствует, как Себастьян поднимается по покрытой красной дорожкой лестнице, оказываясь к нему все ближе и ближе. Готовый первым увидеть новую и главную работу Стефано, ведь какая выставка обходится без посетителей, не так ли? И ее автор скрывается за тяжелым красным занавесом, предоставляя Себастьяну возможность поначалу осмотреться самому. В первую очередь Себастьян предсказуемо пытается помочь связанным пленникам. Это так глупо, наивная попытка помочь кому-то другому, что даже немного веселит Стефано. Но затем наступает черед его появления. Яркая вспышка света застает Себастьяна врасплох, это заметно по тому, как он нервно дергается в сторону сцены. - Несмотря на то, что ты разрушил мои прекрасные произведения, - Стефано старается не показывать своего недовольства, каждая работа дорога ему. - Я все-таки хочу показать тебе кое-что еще. Уверен, ты сможешь оценить, это очень подходит тебе. Именно ты, Себастьян, подтолкнул меня к этому — твои действия, напористость, ярость. Такая неудержимая сила… - он не может сдержать вздоха, собственная речь приносит ему удовольствие. - Если бы это можно было считать искусством, ты бы был настоящим мастером, ты… - Кончай уже с этой хуйней! - грубо прерывает его детектив, для убедительности встряхнув пистолетом, держа голову Стефано на мушке. - Где девочка?! - Ах, такой нетерпеливый, - Стефано тихо ухмыляется своим мыслям. - Она в безопасности. Здесь. Со мной, - он ненавидит ложь, ни в одном ее проявлении, но тем не менее она дается легко, Себастьян вряд ли бы поверил в правду. Поэтому итальянец продолжает поддразнивать его, снова наслаждаясь чужим оскалом и вспыхнувшей в глазах злостью. - Ее сила не имеет границ, и теперь она принадлежит мне. Ей так легко управлять. - Если ты хоть пальцем ее тронул!.. Стефано хочется закатить глаза от такой примитивной и пустой угрозы. Как жаль, что у него буквально нет физической возможности воплотить это нехитрое действо. - Детский страх не требует многого, такой чистый и настоящий. Себастьян стреляет, привычно ничего этим не добиваясь. Стефано моментально переносится вбок. Пуля, пробив плотную ткань занавеса, врезается в стену за ним. - Но пора заканчивать с этой формальностью, ты прав, - Стефано поднимает правую ладонь вверх, в зале активируются десятки таймеров. В правой глазнице неприятно покалывает, когда объектив, заменяющий ему глаз, снимает действие многочисленных замедляющих полей. Новая способность, которой он успел овладеть, пока Ядро находилось в его власти. Вокруг Себастьяна раздается десятикратно умноженный писк. Он бешено озирается, красные лампочки начинают мигать все чаще и чаще. Этот псих что, решил тут взорвать все вместе с ними?! Когда частый писк сливается в один протяжный, давящий на барабанные перепонки звук, Себастьян инстинктивно приседает, закрыв голову руками — хотя как, сука, ему это поможет — и… ничего. Он медленно встает, ожидая увидеть пострадавшие от беззвучного взрыва стены и потолок, пыльную крошку, ошметки человеческих тел. В зале нет даже намека на дым или пыль, лишь зацикленные по чужой воле, замершие в пространстве брызги крови, каплями поднимающиеся вверх, а затем опускающиеся вниз. Детектив криво улыбается, испытывая желание протереть глаза и истерично рассмеяться. Он видел многое, действительное многое, произошедшее в «Маяке» было ужасающим, но все это было внутри разума одного человека с изувеченным сознанием. И сейчас он вновь находится в СТЕМе, Ядром которого является ребенок, и то, свидетелем чего он сейчас стал, было настоящим… - Шедевр. Букет из плоти и крови, - прерывает его мысли полный восхищения голос Стефано. - Разве смогу я когда-нибудь превзойти это? Мужчина все так же стоит посреди сцены, с истинным блаженством осматривая ряды с многочисленными фонтанами крови. - Ты просто больной, - Себастьян сокрушенно качает головой. Фотограф, кажется, только сейчас вспоминает, что в зале он не один. К нему возвращается осмысленное выражение, он хмурится, и Себастьян с удивлением видит практически детское непонимание на его лице. - Как ты не понимаешь… - акцент в его глубоком голосе становится более отчетливым, гласные непривычно растягиваются. Себастьян хочет рассмеяться. Что он должен понять? Что перед ним явный психопат? О, он и так знал это благодаря документам Кидман и разговором с Хоффман. Что его дочь сейчас в опасности? Это тоже было очевидно. Что Стефано только что убил десятки невинных людей ради того, что называет искусством? Кастелланос это прекрасно видел, спасибо! Ему хочется прокричать это, хочется выстрелить еще раз, пойти на поводу переполняющей его ярости. Но нельзя. Себастьян не психолог — и терпеть не может их и весь этот бред, откровенно говоря — но годы в полиции научили его кое-чему. Если что-то делать и нельзя, так это выводить психически нестабильных людей на дальнейшие эмоции. Пока Стефано продолжает пытаться донести до него какое-то свое безумство, Себастьян медленными шагами подходит ближе к сцене. Итальянец, казалось, совсем не замечал его, погруженный в свою эмоциональную речь о слепоте людей, не желающих открыть свои глаза. - Мир полон фальши, - он почти шипит последнее слово, отворачиваясь к кулисам, что дает Себастьяну возможность подняться на пару ступеней по короткой лестнице. Стефано недовольно жестикулирует, от него сквозит нервозностью. - Я видел достаточно. Эти пластиковые улыбки, снисходительные голоса, лживые слова, - он вдруг замирает, прервав свою тираду. Себастьян тоже останавливается, ждет неизвестно чего, дуло пистолета направлено в темноволосый затылок. В наступившей тишине можно услышать взбалмошное сердцебиение детектива. Медленно повернувшийся Стефано выглядит… печальным? Он смотрит на Кастелланоса, и в его видимом глазу нет безумного блеска, он удивительно спокоен. - Я ведь хотел, чтобы все завершилось по-другому, - в его голосе звучит смирение, которому Себастьян не может найти объяснения, и от этого он окончательно теряется в происходящем. - Хотел, чтобы все было иначе. Я видел это в тебе, твою искренность. Мне хотелось, чтобы ты открыл ее мне, свои прекрасные эмоции, свою ярость, но… - Валентини заводит руку за спину, и Себастьян напрягается, сбрасывая мимолетное оцепенение, мышцы рук сводит, хватка на пистолете белеет, однако он продолжает медлить, отчего-то желая услышать то, что еще может сказать фотограф. - Я все еще могу получить хотя бы твою боль, - заканчивает тот. Стефано резко понимает руку, пространство вокруг рябит. Себастьян жмет на спусковой крючок. Выстрел. Голубая вспышка. 5. Оглядываясь назад, Стефано с уверенностью смог бы сказать, в чем была его ошибка. Потеря Ядра, его самоуверенность, самоотверженная сила Себастьяна. Все сразу. Правую сторону лица адски жгло. Жгло точно так же, как и тогда. Он прижимает к глазнице ладонь, в жалкой попытке заглушить боль. Он не знает, когда потерял объектив, помнит лишь, что в какой-то момент линза треснула, разделяя зрение на нормальное и фрагментарное. Осколок, навсегда оставшийся с ним, посылает электрические разряды по всему телу. Они шпарят по нервам оголенными проводами, концентрируясь в правой стороне. Рука трясется, пальцы не слушаются, и он почти ничего ими не чувствует, а колено подгибается, не желая удерживать его. Все это слишком похоже на прошлое, воспоминания о котором старательно задвинуты настолько глубоко, что Стефано порой казалось, что они не более, чем часть его созданного образа. С губ срывается дрожащий вздох. Он не знает, что приносит больше боли — воспоминания, захватывающие его, или же свежая рана в правом боку. Первый и единственный удачный выстрел Себастьяна, от которого Стефано — снедаемый разочарованием и желанием поскорее покончить со своей неудачей — не успел увернуться. Картечь нашла свою цель, дробь насквозь пробила кожу в двух или трех местах. Выстрели Себастьян чуть раньше или телепортируйся Стефано позже, и выстрел из дробовика изрешетил грудную клетку. Стефано, согнувшись от боли, на неустойчивых ногах отступает к стене галереи. К нему подступает паника. Он не боится стоящего в метре от него Себастьяна, способного без колебаний убить его, его пугают собственные призраки, громкий взрыв, которого на самом деле нет, резкая, ослепляющая боль в глазу, которого тоже больше нет. Его пугает чернота, которую он «увидит», стоит убрать ладонь от лица, и такие живые воспоминания. Он не хочет этого. Себастьян тяжело дышит, возвышаясь над ним. У него болит возможно выбитое плечо, которым он приложился об стену — или пол — когда преследовал Стефано по развеявшемуся в пространстве коридору. Разбитую губу немного жжет, порез на скуле вновь кровоточит, а старя рана в левом плече тянет тупой болью. Но сейчас все это не важно. Он отбрасывает опустевший дробовик, достает пистолет и взводит курок. Сидящий перед ним человек мало напоминает того самодовольного и уверенного в себе итальянца. На лице Стефано замирает гамма эмоций, взгляд потерян. Левый глаз налился кровью, а с правой стороны расползся ужасный шрам, который не в состоянии скрыть ладонь, как бы Стефано ни старался. - Где моя дочь? - интересуется Себастьян, пистолет замирает в сантиметрах ото лба Стефано. Дуло черным зевом смотрит аккурат между чужих глаз. - Я не знаю, - тихо, не справляясь с эмоциями в своем голосе, отвечает Стефано. Он не ждал ответа, но все-таки получил его. Себастьян злится, устав от всего происходящего, он вжимает пистолет в кожу мужчины, заставляя того чуть запрокинуть голову. И есть в его взгляде что-то такое, отчего внутри Кастелланоса понемногу образуется неприятная пустота. - Ты врешь, - шепчет он, все больше нависая над Стефано. - Смотри мне в глаза. Смотри, я сказал! - пистолет выпадает из разжавшихся пальцев, когда Себастьян хватает запястья мужчины, насильно отрывая правую руку от лица, и удерживает их на уровне груди. Стефано смотрит на него единственным глазом, второй больше не скрывает растрепанная ныне челка, открывая вид на пустую, лишенную даже век, глазницу, от которой в стороны тянется уродливый воспаленный шрам. Испытывая явный дискомфорт от такой открытости, раненый Стефано все равно умудряется выглядеть задетым из-за того, что его словам не верят. У Себастьяна и нет повода верить ему, но казалось бы зависимый от искренности безумный фотограф наперекор здравому смыслу убеждает его в обратном. Внутри будто что-то обрывается, а пустота разрастается все больше. Нет, он не мог упустить Лили еще раз… Себастьян падает на внезапно ослабевшие колени, будто вся сила, за счет которой он проделал весь путь, разом покидает его. Хватка на чужих запястьях становится сильнее, выводя Стефано из его транса, возвращая в настоящее. Кастелланос выглядит абсолютно разбитым, он сухо всхлипывает, в ореховых глазах застыло непонимание. - Она исчезла еще до твоего появления, - добавляет Валентини, склоняя голову к правому плечу. Себастьян только после этого отпускает его руки, свои же безвольно опускает на колени. Он сидит так какое-то время, в смиренном отчаянии понурив голову, открытый в своей горести перед человеком, которого намеревался убить несколько минут назад. Стефано тоже не двигается, только сильнее откидывается на стену, приводит дыхание в норму и зажимает левой ладонью правый бок. Чувство вины охватывает Себастьяна, холодом пронизывая каждую клеточку тела. Он трет уставшие глаза, и украдкой смотрящий на него Стефано отчетливо видит тот момент, когда детектив ломается. В его красивых глазах не осталось ничего, никакого блеска, и Стефано испытывает укол вины от того, что так и не успел запечатлеть их с тем живым огнем, ни одной фотографии. Он мог бы стать самой прекрасной частью коллекции Стефано, совершенно новый и единственный. Но сейчас… это опустевший и стеклянный взгляд не даст ничего. Валентини всегда был одержим эмоциями, но в этот момент он переживает что-то новое. Не похожее на то чувство, что бывает при неудавшейся работе, не похожее на то, что чувствовал, когда Себастьян избавлялся от его шедевров. Что-то абсолютно другое зарождалось в его восприятии, но сейчас не время разбираться с этим. Занятый этим размышлением, он не сразу замечает, как Себастьян пошатываясь встает, подбирает с пола свое оружие и удаляется в сторону дверей. Стефано смотрит ему вслед, испытывая легкое удивление от того, что все еще жив. Мужчина вдруг замирает в дверях, будто уловив чужие мысли, и оглядывается, стоит так, ничего не говоря и не делая, а в следующую секунду захлопывает за собой дверь. Стефано откидывается головой на стену, не обращая внимания на резкую боль в затылке. Он жив. Раненый их сражением и призраками прошлого, но жив. Практически лишенный своей силы — надолго ли, навсегда? — лишенный фактически всего, но, тем не менее, он жив. Из-за дальней стены раздается грустный и заинтересованный стрекот, и Стефано находит в себе силы улыбнуться. Обскура! Его красавица. Он слабо хлопает по полу слева от себя, подзывая ее как домашнего питомца, и существо быстро перебирая тремя ногами оказывается рядом. Выдав вопросительную трель, Обскура склоняет голову-камеру к своему создателю и Стефано мягко поглаживает ее по выдвижной гармошке камеры. - Все хорошо, прелестное создание. Обскура довольно стонет и, потоптавшись на месте, ложится слева от Стефано, умудряясь подобрать под себя все конечности. Вытягивает голову вдоль ноги человека, словно преданный охранник. Стефано просто нужно немного времени. На улице удивительно светло. Покинувший театр Себастьян смотрит вверх, наивно ожидая увидеть голубое небо и солнце. Но над ним все такое же черное, неприветливое пространство, в котором будто в космосе зависли обломки Юниона. И все-таки улицы освещаются каким-то невидимым источником света, нарушая все законы природы. Себастьяна неожиданно скручивает, и он, сделав пару шагов, сгибается пополам. Его тошнит желчью. От усталости ли — неизвестно, сколько он тут вообще пробыл — или от выворачивающего наизнанку чувства вины и разочарования в себе. Утерев губы запачканным рукавом рубашки, Себастьян снова поднимает взгляд к «небу». Отчаянно хочется курить, напиться и забыться глубоким сном, чтобы проснуться далеко отсюда, где была его жалкая, но привычная жизнь, лишенная надежды и целей. Или же не просыпаться вовсе. Оживает рация, заливаясь неприятным звуком. Себастьян нажимает на кнопку и выдает хриплое, неуверенное «Да?» - Себастьян! Господи, ты жив! - раздается взволнованный голос Кидман. - Мы не могли с тобой связаться, а твои показатели просто… Что случилось? - спрашивает девушка уже более собранным голосом. - Я потерял ее, я потерял Лили, - произнести это вслух на удивление легко, простое признание очевидного поражения. - Как? Стефано?.. - Она была у него, но потом пропала, - ответа не следует, и Себастьян понимает, что ей необходимы подробности, он устало продолжает. - Мы… подрались или вроде того. И потом он сказал, что Лили исчезла. Стой, не начинай, я знаю, что ты скажешь, - пресекает возможное негодование Кастелланос. - Это сложно объяснить, но я верю ему. Он не лгал. - Ты убил его? - спустя пару секунд интересуется Джули. Себастьян хотел. И мог. Но он не убийца, и не будет объяснять это Кидман. Стефано ранил его, и не раз, и похитил его дочь, он опасен, и все-таки Себастьяну не хочется пачкать свои руки еще большей кровью, когда за всем ответственен только Мебиус. - Я не убийца, - просто говорит он. - Но он похитил твою дочь… - пытается вразумить его девушка. - Мебиус похитил множество людей. Вы подстроили смерть моей дочери, украли ее у меня много лет назад! - Себастьян срывается на крик. - А ты пристрелила моего напарника, - мужчина шумно вздыхает, пережидая эту вспышку. - Я не убийца, Кид, я так не могу, - добавляет он спокойнее. - Хорошо, Себ, ты просто отдохни немного, ладно? Я посмотрю, что мы можем сделать здесь, и свяжусь с тобой, - примирительно говорит Кидман. - До связи, - он нажимает кнопку отбоя. Отдохни. Бывший детектив усмехается, не представляя, как он может отдыхать сейчас. Но на плечи давит тяжесть, а разум охватывает туман. У него пока что нет вариантов, а бегать самому по остаткам города или Сети в таком состоянии — верное самоубийство. Устало ссутулившись, он побрел до ближайшего убежища. А высоко над ним на небольшом островке вспыхивает грозное алое пламя. 6. Время в Юнионе всегда текло каким-то своим особым чередом, а уж после всего произошедшего понятия «время» и вовсе не существовало. Посему Стефано не мог сказать наверняка, сколько минуло с его последнего представления и последующих малоприятных событий. Он лишился большей части того, чем обладал. Любимая камера, которую позже принесла ему Обскура, оказалось разбитой. К счастью, пленка уцелела, и не все его работы отправились в небытие. О том, чтобы вновь поставить объектив в глазницу, Стефано пока даже не задумывался. Несмотря ни на что, он умел здраво оценивать свои силы, пусть и не всегда, и понимал, что сейчас был не в том состоянии, чтобы заново провернуть подобное. Однако не все было настолько безнадежно. Силы постепенно возвращались к нему. Как физические, так и другого рода. Валентини обнаружил, что все еще может подчинять себе пространство и перемещаться. Это происходило не так гладко, как раньше, и отнимало много сил, но главное - он мог это делать. Его простреленный бок тоже заживал. Стефано кое-как зашил его, к собственному неудовольствию швы выглядели еще хуже, чем на его творении или некоторых его скульптурах. Еще новые и покрасневшие, они пересекались со старыми белесыми рубцами, полученными во время инцидента. И если к этим Стефано испытывал настоящее презрение, то вторые… было немного жаль, что именно ему пришлось их зашивать. Ему бы хотелось, чтобы этим делом занялся тот же человек, что и подарил эти отметины. В этом был смысл, была своя красота — как Стефано прикасался к своим работам, созидая, так бы и Себастьян, его главный неудавшийся шедевр, прикасался к нему. Эта идея заняла место рядом одержимостью эмоциями Себастьяна. Словно переродившись, она заиграла совершенно новыми красками. Стефано помнил сильную хватку на своих руках и гадал, удерживал бы его с такой же непреклонной силой Себастьян, пока зашивал его бок? Он ни за что не согласился бы принять обезболивающих, да и едва ли их можно найти в Юнионе, его разум в этот момент должен быть кристально чист, чтобы внимательно наблюдать за работой Себастьяна, ощущать каждое его прикосновение. За этой мыслью неизбежно следовала другая, от которой возбуждение горячей волной протекало по телу, скапливаясь внизу живота, а тело сводило сладкой судорогой. Сколь сильно бы ему этого не хотелось, но Стефано не мог прикоснуться к себе. За эту реакцию тела был ответственен Кастелланос, он должен был сделать это. Валентини уже осквернил его работу, вынужденно залатав себя. Но в том случае альтернатива прельщала куда меньше. Окруженный подобными мыслями и за неимением иной деятельности, Стефано часто бродил по остаткам своей личной галереи. Здесь были собраны все работы его разных периодов — фотографии, картины, пока что скромные и не масштабные творения. Как правило, его прогулка здесь всегда заканчивалась в одном и том же месте. У самой дальней стены, отведенной лишь под одну картину. Некогда это место занимал большой холст с портретом его первой жертвы. Еще живой, еще в той другой жизни. Он едва мог вспомнить ее имя, но уже в Юнионе написал ее повторно. Это было его началом, его отправной точкой. Напоминание о первом разе, когда он перестал пытаться скрывать то, кем он был на самом деле. Но рано или поздно все приходится менять, и сейчас на этом месте висело новое произведение, его последняя работа. Служившая новым началом. И сейчас это было единственным местом, где его ждала встреча с его одержимостью глаза в глаза, уж простите Стефано эту иронию. Не рассчитывая ни на что иное — он не знал, был ли Себастьян еще в Юнионе, или же он покинул это место так же внезапно, как и появился — он приходил сюда, довольствуясь тем, что сумел запечатлеть Себастьяна таким, каким он был в их третью, знаменательную встречу. И сейчас, рассматривая и наслаждаясь деталями на картине, он слышит со стороны дверей зазывающий механический скулеж. - Обскура, - Стефано поворачивается к созданию с улыбкой на губах. Со всеми своими немногочисленными недостатками, она все равно неизменно радовала его. Обскура тут же подбегает к человеку, возбужденно постанывая на разных нотах. - И что же ты видела? - Стефано протягивает ладонь, ожидая пока Обскура передаст ему снимок. Движения ее рук были неуверенными и вина за это лежала на Стефано. Все-так ему стоило попытаться изменить угол сгиба суставов. Но Стефано был знаком с анатомией лишь по своему творческому подходу, он допускал ошибки. К тому же, Обскура и с этим небольшим изъяном идеально справлялась с тем, для чего была создана. На фотокарточке Валентини не без удивления обнаруживает Себастьяна, стоящего лицом к дверям «личного бара Дьявола». Не переставая издавать стоны, Обскура передает ему второй снимок. На котором все так же можно было разглядеть мужчину, но уже внутри помещения. Качество фото оставляло желать лучшего, но простите это упущение, камера Обскуры была далеко не новой. Да и имело ли это какое-то значение, когда сами снимки сказали Стефано все, что было необходимо. - Как давно ты видела нашего друга? Обскура урчит и качает головой, явно обрадованная, что творец оценил ее подношение. Балансируя на двух ногах, она вытягивает третью в идеальную прямую линию — и все-таки позаимствовать ноги балерин было хорошей идеей — в сторону двери, из которой появилась. - Ты только оттуда? Умничка! - Стефано гладит вибрирующую шею существа, испытывая вполне ожидаемый прилив воодушевления. - Ты можешь проследить, чтобы нам ничто не мешало? - Стефано может легко приказать это, но предпочитает спросить, зная, что Обскура обрадуется этому. Она радостно крутится на месте, издавая совершенно непередаваемые звуки, и спешно покидает комнату. Стефано накидывает поверх белой рубашки темно-синий, почти черный пиджак, разглаживает его ладонями по своей фигуре. Сделав пару шагов, он представляет себе нужную точку и исчезает со слабым хлопком, чтобы спустя секунду появиться перед дверьми бара. Он замечает перебегающую к соседнему зданию Обскуру, заинтересованно пригнувшую камеру к земле, словно ищейка. Она ныряет в переулок, заинтересованная чем-то, чего он не видит, и Стефано не утруждает себя ожиданием ее появления. Он толкает вперед стеклянные створки и проходит в помещение. Внутри ничего не изменилось с тех пор, как Стефано побывал здесь в прошлый раз — несколько барных стульев опрокинуто, а по полу разбросаны всяческие бумажки да брошюрки. Одинокий, все еще работающий музыкальный автомат, да пустые «кабинки» с креслами и диваном. Себастьян сидит на одном из оставшихся стульев, на стойке перед ним почти полная бутылка виски — и где только раздобыл — и полупустой стакан. Он поворачивает голову на шум и лишь на мгновение поднимает брови в удивлении. Взгляд Себастьяна все также пуст, и от этого изнутри неприятно колет. Он не должен выглядеть так, его произведение не может выглядеть так. Всего лишь оболочкой прежнего себя. Тусклой. Безликой. - Что тебе нужно? - спрашивает Себастьян, в его голосе нет угрозы, только вселенская усталость. Не получив ответа, Себастьян невесело усмехается, одним глотком опустошая стакан. Ведет по его граням пальцем, отчего тот дребезжаще стучит о барную стойку. Единственный звук в этой тишине. Стефано приближается к нему, поднимает один из упавших стульев, чтобы сесть слева от Себастьяна. Тот даже не оборачивается, когда он проходит за его спиной. - Знаешь, все это время я думал, что иду по следу дочери, все то время, что мы транслировали ее сигнал, - Стефано, откровенно говоря, совершенно не понимает, о каких «мы» говорит мужчина, но не зацикливается на этом, внимательно слушая Кастелланоса. - Оказывается, что сигнал излучал только ты. Я всегда шел только за тобой. Это бессмысленное, но необходимое Себастьяну откровение. Он обращается скорее к себе, нежели к Стефано, и вслух делится своим разочарованием. Это должно быть странно — выкладывать подноготную самому неожиданному собеседнику, но еще бы Себастьяну не было на это плевать. Без возможности поделиться этим с Кидман — не то чтобы он не доверял девушке, но он подозревал, что каждый разговор с ним предназначается не только для ее ушей — и когда оставшиеся агенты Мебиуса казались еще менее маловероятными кандидатами на подобное, Себастьян предпочитает компанию хоть кого-то живого. Поначалу ему хотелось напиться, он нашел нетронутый виски только ради этого, но воспоминания о десятках, если не сотнях, проведенных за выпивкой днях накатывают с тошнотворным отвращением. Он настолько потерял себя, что даже его последние спасение в реальной жизни не вызывает теперь ничего. Хочется избавиться хотя бы от части душевного груза, и Себастьян продолжает свой монолог, сам не зная зачем рассказывая собеседнику о поджоге их дома и «смерти» Лили, о «Маяке» и Мебиусе; о последних трех годах его жизни, прежде чем его нашла бывшая напарница — когда это было? Несколько дней назад или же недель? — и рассказала правду. Подняв глаза, он обнаруживает, что Стефано смотрит прямо на него и внимательно, с интересом слушает. Отсутствие в его взгляде жалости или презрения — хотя с чего ему их вообще испытывать, едва ли социопаты способны к эмпатии — приносит необъяснимое, но желанное чувство облегчения. Стефано подмечает, как за это время в голос Себастьяна возвращаются краски, он меньше ссутулится и распрямляет плечи, порой жестикулируя в такт словам. Словно он потихоньку заново оживает, оживает здесь, рядом с ним. - Если тебе так нужна была сила Ядра, - Себастьян выплевывает это слово с явным отвращением. - Как ты мог потерять ее? - в эту секунду Кастелланос просто злится, злится на себя, на Стефано, Кидман и весь чертов Мебиус, и он цепляется за эту возможность обвинить хоть кого-то реального, переложив это чувство с себя на другого. И это то, чего ждал Стефано. Который практически ощущает возвращение внутренней силы Себастьяна. В это мгновение он так сильно желает прикоснуться к этому, прикоснуться к нему! - Я был слишком увлечен тобой, - честно, как и всегда, отвечает Стефано. Не смея сдерживать желания, он протягивает руку, касаясь скрытыми перчаткой пальцами чужого лица. Большим пальцем скользит вдоль уже затянувшегося пореза. Себастьян видит маниакальный безумный блеск в голубой радужке, и в его горле зарождается рычание. Он вскакивает с места, грубо хватает Стефано за лацканы пиджака и с силой вжимает его в барную стойку. Итальянец, казалось, совершенно не обращает внимание ни на явное неудобство, ни на агрессию Кастелланоса. Он все также смотрит прямиком в глаза Себастьяна с необъяснимым восхищением, не убирая ладони от его лица. Казалось, само пространство замерло, с предвкушением ожидая того, что последует дальше. Пальцы Стефано нежным прикосновением оглаживают скулу мужчины, спускаются ниже и касаются щетины. Как жаль, что ткань перчаток слишком плотная и не дает ощутить укол короткостриженной бороды, по которой он ведет дорожку вниз. Остановившись у уголка губ, Стефано легко, словно боясь спугнуть неожиданно кроткого Себастьяна, обводит пальцем форму нижней губы. Касается запекшейся корочкой ранки, давить ощутимее, оттягивая вбок. Корочка лопается, тут же выступает капля крови, все больше и больше насыщаясь багрянцем. Себастьян щерится от неприятного ощущения. От его движения густая капля срывается вниз, прочерчивая красный след до подбородка. Стефано завороженно следит за этим, после чего возвращается к поглаживанию губы мужчины, сильнее размазывая по ней кровь. В этот момент внутри Себастьяна что-то щелкает, перекрывая путь здравому смыслу, который он так стремился сохранить в этом забытом всеми богами месте. Угол неудобный, потому что Себастьян продолжает удерживать Стефано за пиджак и налегать на него всем весом, отчего фотограф прогибается в спине, но все-таки Себастьяну удается захватить его губы поцелуем. Он грязный, смазанный и очень мокрый из-за вытекающей из губы крови. Которая размазывается по лицам обоих, когда Кастелланос неуклюже пытается сместиться. С довольным стоном Стефано вонзает зубы в его нижнюю губу, еще сильнее тревожа ранку и добавляя больше крови. Медный вкус заполняет рот и резко бьет по рецепторам. Себастьян отстраняется и сплевывает густеющую во рту кровь. Смотрит на выглядящего опьяненным Стефано. Сейчас он больше прежнего напоминает ему сумасшедшего — с хаотичным блеском в единственном глазу, зрачок в котором практически полностью затопил радужку; широкой улыбкой на губах, по которым, как и по подбородку, размазана чужая кровь. На задворках сознания появляется мысль, что ему это идет, что Себастьяну нравится, потому что именно он сотворил это, заставил Стефано выглядеть так. СТЕМ все-таки смог повлиять на его разум, раз он невольно начинает понимать Валентини, и Себастьян усиленно гонит эти мысли прочь, вновь прижимаясь к его губам. В этот раз поцелуй удается лучше, в нем меньше крови и зубов, и Себастьян скользит языком в чужой, тут же открывшийся, рот, проводит по кромке зубов и верхнему небу, продолжая ощущать соленость от крови. Стефано полностью отдается его инициативе, его руки блуждают по плечам Кастелланоса, то спускаясь к груди, то переходя на спину. Не сжимают и хватают, а просто гладят, что идет вразрез с его предыдущим напором. И, будто опомнившись, Стефано резко сжимает ладонь на левом плече Себастьяна, отчего тот болезненно шипит сквозь стиснутые зубы. Так и не зажившая рана ноет. Себастьян отстраняется, чтобы взглянуть мужчине в лицо, и видит его настолько довольным — то ли своим последним действием, то ли ситуацией в целом — что не может не усмехнуться на это. Что ж, если Стефано хочет играть подобным образом… Большая ладонь опускается на бледное горло итальянца, с нажимом проводит вверх, останавливаясь под челюстью. Себастьян чувствует, как под рукой движутся мышцы, как дергается кадык, когда Стефано с трудом сглатывает. Он давит чуть сильнее, одновременно с этим поглаживая большим пальцем линию челюсти. Стефано по-прежнему выглядит довольным, словно призывая к чему-то большему, призыавя не сдерживаться, показывая, что позволит Кастелланосу все, что он захочет сделать. Возбуждение накатывает все сильнее. Себастьян склоняется к нему, прикусывает зубами подбородок, движется вверх, цепляет нижнюю губу и тоже прикусывает, после чего наконец убирает руку с шее. Чувствует, как часто дышит Стефано, оглядывающий его шальным взглядом. Его руки, прежде спокойно лежащие на плечах детектива, вновь скользят ниже, правая опасно близко подбирается к ране. Но, вопреки ожиданиям, он отводит ее в сторону, поднимается вверх по шее, вплетая пальцы в волосы на затылке, и тянет Себастьяна ближе к себе. Целуя его шею, Себастьян опускает руки на грудь, оглаживает ребра, на что зарабатывает стон, ведет ниже, и Стефано снова стонет. Кастелланос повторяет это нехитрое действие, гладит смелее, чувствуя, как мужчина чуть вздрагивает. Не глядя, отводит в сторону полы пиджака, гладит уже поверх рубашки, пересчитывает ребра. Стефано дергает его за волосы, запрокидывая голову, впивается в губы, сразу же проталкивая в рот язык. От его напора и Себастьян переходит к более активным действиям. Его правая ладонь по-прежнему покоится на боку Валентини, пальцы чуть сжимаются, притягивая ближе. Другой рукой нащупывает ремень, отвлеченный поцелуем, он безуспешно пытается расстегнуть его. Ничего не выходит, и Себастьян грубовато отталкивает Стефано, чтобы получить больше пространства для маневренности. Под пальцами правой руки неожиданно становится влажно, вместе с этим Стефано гортанно стонет ему в рот и сильнее сжимает хватку в волосах. Оторвавшись, Себастьян смотрит на свою покрытую смазанной кровью ладонь. Поднимает глаза на Стефано и дергает в сторону его пиджак. Белая рубашка с правой стороны пропитывается капельками крови. Себастьян успевает удивиться этому, прежде чем к нему приходит осознание, что тогда в театре он смог ранить фотографа. Тут же он быстро выдергивает заправленную рубашку, начинает расстегивать с нижних пуговиц, и, когда рубашка оказывается полностью раскрытой, сдвигает ее вместе с пиджаком с плеча. Под одеждой обнаруживаются небрежно зашитые следы от картечи, один из швов разошелся, отчего затянувшаяся не до конца рана начала кровоточить. Себастьян хочет извиниться — не за то, что сделал это, а за свою неосторожность минутой ранее, ему стоило догадаться — но его внимание привлекает кое-что другое. Паутина уже старых, побелевших от времени рубцов покрывает практически весь бок, самые длинные из них достигают ребер и середины живота. Себастьян с осторожностью ведет кончиками пальцев по бледной коже, прослеживая одну из наиболее длинных отметин. Стефано перед ним бьет мелкая дрожь, он втягивает живот, словно пытается уйти от прикосновений, вжимает голову в плечи и наклоняет ее вправо, непроизвольно стараясь хотя бы частично скрыться от нежелательного внимания. Он кладет руку на предплечье Себастьяна — движение выходит немного скованным, рубашка и пиджак сбились у правого локтя, мешая ему — чтобы отвести ее от своего тела. Лишь после этого Кастелланос замечает его дискомфорт.. Кажется, со времен их первой встречи он впервые не смотрит открыто в его глаза, а избегает зрительного контакта, губы сжаты в тонкую линию, лоб нахмурен и на виске бьется видимая жилка. Себастьян обхватывает свободной рукой — другую по-прежнему держит Стефано — его подбородок, поворачивает лицом к себе. - Это слишком? - интересуется Себастьян, чувствуя себя при этом немного сюрреалистично. Несколько мгновений назад он был полностью охвачен желанием к человеку, которого в прошлом собирался убить, а сейчас его практически беспокоит такой странный переход в настроении Стефано. Стефано качает головой, шумно выдыхает несколько раз и поправляет одежду. Рубашка и пиджак вновь надежно прикрывают его тело, не считая полоски все еще виднеющейся светлой кожи. Приободрившись, Себастьян вновь тянется к губам мужчины. Несмотря на такую резкую перемену, его возбуждение фактически нисколько не ушло, навязчиво напоминая о себе скопившимся в паху жаром. Едва он касается чужих губ, как Стефано исчезает в голубой вспышке. За следующие секунды в голове Себастьяна успевает пронестись десятки мыслей, начиная с тех, в которых ему хочется пристрелить телепортирующегося мудака-итальянца, и заканчивая теми, где он становится жертвой глупой шутки, приведшей к его убийству. Самое яркое из всего этого «какого черта только что произошло» появляется в его голове как раз в тот момент, когда он ощущает чье-то присутствие за своей спиной. Стоит ему развернуться, как его тут же толкают и вдавливают в столешницу. Теперь уже он оказывается придавлен к ней чужим телом, тогда как сам Стефано быстро проникает пальцами — уже без перчаток — под его зеленую рубашку. Подняв руки, чтобы облегчить задачу по снятию одежды (он не помнит, как остался без кобуры, снял ли он ее сам или нет?), Себастьян видит, как недовольно щелкает языком Валентини, когда замечает еще и белую футболку. Вскоре она присоединяется к брошенной на пол рубашке. Прохладные пальцы Стефано исследуют его кожу, гладят крепкие мышцы, перекатывающиеся под смугловатой, покрытой шрамами, кожей, словно повторяя все то, что делал минутами ранее сам Себастьян. Не успевает он сделать что-то в ответ, как Стефано плавным движением опускается на колени, начав возиться с пряжкой ремня. Себастьян откидывает голову назад и впервые за это время по-настоящему стонет, когда мужчина, расправившись с ремнем и застежкой джинс, прикасается губами к его наполовину твердому члену через ткань трусов. Он больше прогибается в спине, для удобства упершись локтями в барную стойку. Нижнее белье оказывается стянуто на середину бедра. При первом прикосновении к возбужденной плоти ужасно хочется сразу же толкнуться дальше, чтобы почувствовать больше влажного и горячего рта. Себастьян старается контролировать себя, только сжимает кулаки и хрипловато постанывает, зажмуривает глаза, когда ласкающих его языка и губ становится все больше. Движения Стефано неуверенные, но он с лихвой перекрывает это очевидным энтузиазмом. Внутри него разгорается настоящее пламя удовольствия, когда он поднимает взгляд и видит напряженно выгнутую шею Себастьяна, появившуюся на груди испарину; когда слышит его задыхающиеся стоны; когда чувствует под пальцами то, как сводит от напряжения крепкие мышцы бедер. Как же сейчас преображается от его действий Себастьян, как он прекрасен. И все это только больше подстегивает его двигаться дальше. Он немного давится, когда пытается глубже заглотить член, отчего в глазу скапливаются слезы, после чего действует осторожнее. Плотно сжимает губы на головке, обводит ее языком, обхватывает пальцами основание, Себастьян над ним стонет еще громче. Скользит ниже по стволу, проходясь языком по выступающим венам. В какой-то момент Себастьян поднимает левую руку, чтобы опустить ее на темную макушку, и Стефано чуть дергается от этого движения, замечая его только периферическим зрением, отчего слегка задевает зубами чувствительную плоть. Себастьян выдыхает сквозь стиснутые зубы, бормочет едва различимое «прости», догадываясь, в чем была его ошибка, и сжимает пальцы в прядях. Движения Стефано становятся смелее, более быстрыми, слюна, смешиваясь с естественной смазкой, стекают по его подбородку. Теряющий контроль Себастьян порой давит ладонью на затылок, в надежде, что ему удастся толкнуться глубже, что член сначала упрется в заднюю стенку горла, а потом скользнет дальше в узкий жар… Он стонет, неосознанно дернув бедрами, ему вторит Стефано, когда головка члена все-таки упирается ему в горло. Себастьян почти болезненно сжимает хватку в его волосах, когда обволакивающего жара становится слишком много, а от вибрирующего стона хочется тут же кончить. Он не дает Стефано двигаться, удерживая рукой, потому что еще чуть-чуть, и он как неопытный подросток спустит позорно быстро. Себастьян опускает взгляд, сразу же осознав, насколько неверным решением это было. Стефано выглядит… Определенно красиво, по-своему красиво. Обычно бледные щеки ныне покраснели от возбуждения, губы, по-прежнему кольцом обхватывающие его член, чуть распухли и блестели от смазки и слюны, волосы разметались, вновь открывая изуродованную сторону лица. И затянутый пеленой возбуждения и странного обожания взгляд направлен прямо на него, на Себастьяна. Себастьян не может удержаться и сдвигает руку с чужого затылка на правую щеку, ощущая под огрубевшей ладонью неровности выпуклых шрамов. На секунду Стефано прикрывает глаз, вздыхает, — вернее, пытается, что сделать с заполненным членом ртом удается не очень хорошо — вызывая у Кастелланоса новый стон наслаждения, и опять поднимает взгляд. Смотря прямо в карие глаза, он старательно опускается все ниже, упираясь кончиком носа в жесткие волосы в паху. Себастьян запрокидывает голову, жмурится, громко стонет, чувствуя, как пульсирует его член. Стефано втягивает щеки, еще сильнее обволакивая жаром, Себастьян пальцами чувствует, как он плотно сжимает его член. Он готов кончить в следующее же мгновение, если они не прекратят. - Если ты не хочешь, чтобы все закончилось сейчас… - язык не слушается и слова звучат чуть скомкано, но Стефано явно понимает его, раз тут же с влажным непристойным звуком выпускает его член изо рта. Воздух обдает прохладой, что кажется не очень приятным, но определенно немного охлаждает голову. Член упруго прижимается к животу, и Себастьян борется с желанием сразу же коснуться его. Стефано поднимается, прижимая отчего-то по-прежнему прохладные ладони уже к тяжело вздымающимся бокам Себастьяна, гладит почти невесомо. - Мне бы хотелось, чтобы ты увидел себя таким, каким вижу тебя я, - говорит ему Стефано, перемещая одну руку на его живот, проводя по прессу и вверх к грудным мышцам. - Такой великолепный, - влажные губы прижимаются к ключице Себастьяна, язык касается яремной впадинки. Кастелланос запрокидывает голову, облегчая движение чужому языку, когда он скользит вверх по шее, зубы мягко прикусывают кожу над напряженными мышцами. - Такой естественный. Как жаль, что я не могу запечатлеть тебя сейчас, я хотел бы, но это будет неправильно, - голос сгущен акцентом, и Себастьяна едва слышит, что так воодушевленно шепчет ему уже на ухо Стефано. Бьющая в ушах кровь заглушает практически все слова, а прикосновения мешают собраться с мыслями, чтобы понять смысл сказанных слов. Себастьян не знает, куда деть свои руки, все, что он может делать сейчас — это млеть под прикосновениями Стефано. Неожиданно властно итальянец обхватывает его лицо ладонью, привлекая внимание и вырывая из мутного потока мыслей. Во взгляде Стефано есть что-то новое, что-то граничащее с одержимостью, обожанием, и Себастьян сглатывает образовавшийся в горле ком, когда понимает, что так и есть. Он вспоминает, как Валентини называл его своим шедевром, и представляет, что именно так он смотрит и на свои работы. В этом есть что-то извращенно приятное. - Позволь мне позаботиться о тебе, отпусти себя, выплесни все эмоции, дай мне насладиться ими, дай мне себя, - Себастьян не знает, почему Стефано вообще просит об этом, и он не уверен, что сейчас смог бы ему отказать. В конце концов, Себастьян просто человек, практически сломленный и опустошенный, сейчас он цепляется за единственного, кто готов помочь ему. В любой другой ситуации он давно бы сделал что-то, чтобы избавиться от этого мужчины, но сейчас он отчаянно хватается за эту возможность. Тихо вдыхает, набирая полные легкие воздухом, будто перед прыжком в воду, и кивает, прикрыв глаза, давая молчаливое согласие. Когда он открывает глаза, то видит, что Стефано действительно счастливо улыбается, отчего на щеках появляются ямочки, так улыбаются те, кто получил свое, так улыбаются победители, но Себастьяну в данный момент абсолютно наплевать. Он спокойно позволяет отвести себя в сторону отдельных «кабинок», внутри которых уютно расположились целые диван и кресла. Послушно опускается на кожаный диван, куда его мягко подталкивает Стефано, и тянет его за собой. Итальянец оказывается неожиданно тяжелым, когда падает на Себастьяна, отчего тот недовольно стонет, получив локтем по ребрам. Свое возмущение он проглатывает, когда горячие губы накрывают его собственные, становится совершенно не до этого. Себастьян теряется в прикосновениях к своему телу, кажется, что руки Стефано касаются его везде и сразу, одновременно горячие и холодные — или он просто окончательно лишился рассудка? — а член настолько твердый, что это практически больно. Детектив тянется к пиджаку Стефано, стягивает его, и не получает ничего, кроме недовольного вздоха, когда он небрежно сбрасывает одежду на пол. Но Стефано останавливает его, когда он хватается за рубашку, и Себастьян принимает это, гладя бледную кожу под белой тканью, избегая правого бока. Кожа у Стефано удивительно гладкая и мягкая, и Кастелланос практически с ненавистью смотрит на его рубашку, закрывающую ему обзор. С ухмылкой он проводит кончиками пальцев по животу, задевает края брюк, подцепляет ремень и быстро сжимает итальянца через штаны. Стефано на нем вздрагивает, громко стонет в его шею, и Себастьян улыбается, сжимая ладонь еще раз, после чего принимается расстегивать узкий кожаный ремень. У Себастьяна нет возможности сделать что-то большее. Стоит ему только расправиться с пуговицей на чужих штанах, как Стефано приподнимается, отталкивая его руки, чтобы закончить раздеваться самому. Себастьян в этот момент откидывается на диван, закрывает глаза и глубоко дышит, думая о том, что слабо представляет, как действовать дальше. Нет, он кончено знает, что будет, но в этом у него не было никакого опыта. Самое большое, что у него было с человеком своего пола — обоюдная дрочка с одним парнем еще в академии, и если бы кто-то сейчас спросил Кастелланоса на этот счет, он бы даже не вспомнил, как они к этому пришли. Но почти все мысли покидают его голову, как только он вновь ощущает практически полностью обнаженное, не считая так и не снятой рубашки, тело. Как в его бедра вжимаются чужие, к члену прижимается такой же разгоряченный и возбужденный от прилившей крови член другого мужчины. Подняв руки, чтобы опустить их на бедра Стефано, Себастьян чуть сжимает их, движется выше, чувствуя под огрубевшими ладонями тазобедренные косточки. Большими пальцами он гладит мягкую кожу нижней части живота, отчего Валентини приподнимается, давая ему больше доступа, а пола его рубашки чуть щекочет кожу самого Себастьяна. Отчего-то ему не очень хочется действовать дальше, вернее, Себастьяну нравится касаться чужой кожи, ласкать, но он не хочет начинать первым. Он поймал себя на том, что его чертовски повело от того ощущения, когда Стефано — который несколькими секундами ранее стоял перед ним на коленях и отсасывал — непринужденно перехватил у него инициативу, повалил на диван, придавил собственным весом, пусть и из-за самого Себастьяна. Хотелось просто отпустить весь контроль, как и просил итальянец, отдаться чужой «заботе», хотелось… Себастьян не мог сказать этого вслух, просто, блять, не мог, ему и самому себе признавать это было не очень легко. И все, что он сейчас может — это как-то совершенно позорно жалобно застонать, безмолвно выказывая свое желание, и инстинктивно согнуть колени, раздвигая ноги, призывая внезапного любовника к более тесному и интимному контакту, хотя куда уж больше. Эта небольшая смена позиции кажется ужасно правильной, пусть его руки и оказались неудобно зажатыми меж их телами, Себастьян готов это терпеть, и плевать на немного саднящие, сбитые еще в реальном мире, костяшки, когда к нему так удивительно прекрасно прижимается Стефано. Руки которого мягко гладят его плечи и шею, а губы целуют линию челюсти. Он шепчет что-то тихое, вероятно, на итальянском, Себастьян не понимает ни слова, и отвечает таким же тихим, из-за неожиданно сбившегося дыхания, «да-да, что бы ты там ни говорил, просто сделай это». Себастьян нихрена не уверен, что вообще должен был отвечать, и чувствует себя на мгновение глупо, когда Стефано приподнимается, чтобы посмотреть ему в глаза и усмехается. Кастелланос недовольно хмыкает, но не успевает сказать ничего остроумного в ответ, потому что в ту же секунду его член обхватывают прохладные пальцы. Вместе с этим Стефано начинает все ниже опускаться по его телу, прижимаясь губами то к ключицам, то к мышцам груди, свободной рукой касается одного соска, перекатывая его между пальцами, движения другой становятся быстрее. Для удобства Себастьян сильнее разводит ноги, ну, настолько сильнее, насколько то позволяет диван, на котором они устроились. Происходящего становится мало, член пульсирует, хочется кончить, и Себастьян пытается сильнее толкнуться в чужую ладонь, приподнимая бедра, но как только он делает это, Стефано разжимает хватку, едва касаясь его. Опять приподнимается, опираясь левой рукой на грудную клетку Себастьяна, немного затрудняя дыхание, смотрит внимательно и изучающе. Под этим взглядом становится неловко, Себастьяну разом вспоминаются предыдущие встречи, и в этот момент он снова не знает, чего вообще ожидать. Однако интерес Стефано совершенно обычен. Сейчас он не обременен теми мыслями, с которыми обычно рассматривает людей,что для Себастьяна, конечно, остается неведомым. На самом деле, Стефано редко питал к людям сексуальное влечение, может быть раньше. Потом же его страстью и самым сильным желанием стало совершенно иное. То возбуждение, будоражащее и разум, и тело, которое он испытывал во время создания своих шедевров, было в разы сильнее обычного физического влечения. Он не испытывал его к людям и знал, что они не испытывают его в ответ. Возможно, некая часть его хотела, чтобы на него смотрели без плохо скрываемой жалости или, нередко, отвращения, но это целиком и полностью заглушало то, как на него смотрели его жертвы. Ужас, страх… И затем появился Себастьян. Себастьян, который лежал сейчас под ним, смотрел затуманенными похотью глазами, смотрел с желанием, с жаждой, с потребностью. Сейчас он был чуть насторожен, да, но за этим все равно прекрасно читались все прочие эмоции, и от них разум самого Стефано плыл от чего-то совершенно нового. Как и всегда с Себастьяном. И в глазах художника он сейчас был самым настоящим произведением. Обнаженный и открытый, с видимым рельефом мышц. На ум сразу приходят легендарные шедевры мастеров древности - восхитительные скульптуры из камня. Застывшие, но тем не менее такие живые. Легко представить Себастьяна в подобном образе. Белое изваяние, обескураживающе восхитительное в своей неидеальной красоте. Кажется он слишком задумался над этим, от мыслей отвлекает прикосновение ладони к лицу, когда Себастьян поднимает руку и накрывает ей правую щеку. Сдержать желание отодвинуться достаточно сложно, но контроль Стефано над собой всегда был его сильной стороной, и он не сдвигается ни на миллиметр. Он чувствует, как пальцы касаясь кожи отводят в сторону волосы, и ждет, что вот-вот зрению перестанет мешать завеса темных волос. Но нет, как он мог забыть, что лишился объектива. Себастьян выглядит… как обычно. В его взгляде нет ничего, что Стефано привык видеть в людях, когда они старательно пытались делать вид, что не интересуются его изуродованным лицом. Шрам, сильно увеличившийся после их стычки, вернулся к привычному виду, но тем менее он все еще мог чувствовать его будто бы живую пульсацию. Пальцы касаются теперь уже гладкой кожи, нарочито избегая рубцов в районе скулы, когда Себастьян заправляет пряди волос ему за ухо. Стефано непривычно открыт, только сейчас ощущая себя по-настоящему обнаженным, впервые за многие годы не прячась за своим прикрытием. И этот дискомфорт сейчас абсолютно неважен, потому что то, как на него продолжают смотреть карие глаза, как нежно к лицу прижата ладонь и как щемяще мягко прикасаются к нему губы, когда Себастьян приподнимается, чтобы поцеловать его. Все это многократно перекрывает прочие чувства, пробуждая непривычные ответные эмоции. Он льнет к прикосновению, на миг теряясь в происходящем. Поцелуй — простое прикосновение губ, мягкое и спокойное, но говорящее о многом. И это неожиданно пугает Стефано, который разом будто теряет созданную им же самим оболочку себя, открывает забытое им же нутро, теряет привычного себя. Когда Себастьян замечает, что Стефано словно зависает над ним, пропуская мимо ушей его вопрос все ли в порядке, то он в первую очередь, непонятно почему, тянется именно к его лицу. Уже привыкший к резкой перемене настроя итальянца, он ждет, что тот сразу отстранится, и удивляется, когда этого не происходит. Если секундами ранее Стефано смотрел на него, как на особо любимый трофей, то сейчас он неестественно спокойный, чтобы в следующий миг, когда Себастьян мягко прижимается к его губам, резко дернутся в сторону и толкнуть самого Себастьяна вниз все еще лежащей на груди рукой. Себастьян думает, что буквально все в этом мужчине вызывает у него головную боль, но развить эту мысль не успевает, когда видит, как тот прижимает к своему рту два пальца, после чего обхватывает их губами и старательно облизывает, насколько он может судить по движению челюсти. Детектив издает рычащий стон от этого вида, в паху скапливается невыносимый жар, член дергается от возбуждения — ушедшего на второй план на время странного поведения Стефано — а кровь едва ли не закипает. Бедра сводит судорогой удовольствия от желания, когда он слышит влажный звук, с которым Стефано выпускает пальцы изо рта. Они кажутся слишком холодными на его разгоряченной коже, когда Валентини мимолетно проводит вдоль пресса, огибает член и чуть сильнее прижимает к яйцам и чувствительному месту за ними, а затем — дальше. - Блять, - тихо выдыхает Себастьян, прикрыв лицо предплечьем, когда смоченные слюной пальцы с легким нажимом кружат по сжатому кольцу мышц. Первый палец без промедления проникает в него по самую костяшку, и он ерзает от неудобства, слегка выгибается. Ощущение скорее непривычное и немного неприятное, нежели болезненное. Словно его тело куда лучшего него знает, как воспринимать происходящее. В движениях Стефано нет никакой аккуратности или нежности, он едва дает Себастьяну привыкнуть, прежде чем начинает подготавливать его пока что одним пальцем. Давит на упругие внутренние стенки, старательно разводя их в стороны, и как только понимает, что движения стали свободнее, добавляет второй палец. Слюна — плохой аналог смазки, она высыхает едва ли не сразу, и становится слишком сухо. Себастьян недовольно ворчит, звук глухой из-за закрывающей лицо руки, и Стефано вытаскивает пальцы, чтобы несколько раз провести ими по члену Кастелланоса, собирая с сочащейся предэякулятом головки естественную смазку. Это облегчает дальнейший процесс, и теперь уже два пальца оказываются внутри Себастьяна. Тот выгибается сильнее, закусив кожу на запястье, чтобы не застонать в голос, когда подушечки пальцев задевают чувствительный бугорок нервов. И если до этого он спокойно принимал не очень приятное вторжение, то теперь Себастьян сам дернулся навстречу, сильнее насаживаясь на пальцы, надеясь вновь испытать этот неожиданный взрыв удовольствия. Стефано над ним понимающе хмыкает, отводит пальцы чуть назад и сгибает, точно надавливая на нужную точку. Себастьян убирает руку от лица, хватает чужое предплечье, удерживая руку Стефано в одном положении. И чтобы сделать это, ему приходится привстать на локте другой руки. Взгляд у него чуть диковатый, волосы влажные, а по виску стекает капелька пота. Их положение становится неудобным, запястье Стефано выгнуто под неприятным углом, но он не обращает на это внимание, с вожделением смотря только в глаза Себастьяна, в которых ярче всего отражается чистое удовольствие. Наконец, детектив отпускает его, вновь опускаясь спиной на диван, который ужасно поскрипывает от соприкосновения с влажной человеческой кожей. Перед внутренним взором так и стоит вид ошеломленного от наслаждения лица Себастьяна, и сдерживаться становится невозможно. Мышцы не сразу, но все-таки поддаются, когда Стефано чуть резче, чем следовало, разводит пальцы на манер ножниц. Движения становятся более дерганными, и Стефано убирает руку, чтобы после вставить в Себастьяна уже три пальца. Делает он это уже жестче, не заботясь о чужих ощущениях, но судя по тому, как сдавленно ругается Кастелланос, поддаваясь задницей навстречу, его все устраивает. Подготовка длится недолго. Спустя какое-то время пальцы выскальзывают из порядком растянутой дырки, отчего Себастьян непроизвольно вздрагивает ,сжимаясь вокруг пустоты. Стефано перемещается, устраиваясь на диване на коленях, за бедра подтягивает Себастьяна к себе, вжимаясь в него пахом. Для удобства он обхватывает собственный член рукой, готовясь вот-вот войти в горячее и готовое тело, но его останавливает голос детектива. - Может, снимешь ее наконец? - говорит он немного с придыханием, стискивая ладонь на рубашке Валентини, о которой тот напрочь забыл. Стефано неуверенно замирает, не готовый расстаться с последним предметом одежды и полностью обнажиться. Но, тем не менее, он ничего не предпринимает, когда Себастьян осторожно за воротник тянет рубашку с плеч, а затем за манжеты поочередно с каждой руки, отбросив рубашку куда-то в сторону. Взгляду Себастьяна теперь окончательно открывается вся бледная кожа, он старается не заострять внимание, помня реакцию Стефано, но это сложно. На его теле удивительно много шрамов, покрывающие практически всю правую половину тела. Помимо уже виденных им рубцов на боку, похожие есть так же над ключицей и основании шеи. На плече шрам сильно напоминает ожог, и Себастьян гадает — будь у него возможность рассмотреть, нашел бы он повреждения и ниже на руке или ладони? Догадки Себастьяна недалеки от истины, разномастные отметины действительно покрывают практически все правое предплечье и запястье, что, к счастью, находится за пределами видимости детектива. Стефано ценит попытку Себастьяна скрыть интерес к его напоминанию о войне, и напоминает ему о том, что они находились в разгаре одного дела, переместив ладони с бедер Кастелланоса ему под поджарый зад, стискивая гладкую кожу пальцами, разводя в стороны ягодицы. Себастьян хватается за нависшего над ним Стефано, когда тот наклоняется, продолжая то, на чем был прерван. По сравнению с растягивающими его пальцами, член ощущается совершенно иначе. Он толще и длиннее, и, кажется, буквально распирает его изнутри. И Себастьян выгибается вверх, касаясь дивана только лопатками и плечами, в попытке то ли избежать дальнейшего вторжения, то ли сменить угол, дабы испытывать не только это непривычное и не очень приятное чувство заполненности. Себастьян остается в такой неестественной позе до тех пор, пока мгновения спустя чужие бедра окончательно не вжимаются в его зад, и член не погружается в него до самого основания. Его пальцы сильно сжимают плечи итальянца, грозясь оставить синяки, пока Себастьян приспосабливается к новым ощущениям. Стефано склоняется к нему, щекоча горячую кожу детектива теплым дыханием. Эту короткую паузу он делает только для себя, его захлестывает чувство радости, Себастьян наконец стал его. Ведь Стефано говорил это с самого начала, разве нет? Он обещал сделать его своим шедевром, и пусть ему пришлось отойти от привычных методов, ведь Себастьян, казалось, был создан для чего-то совершенно иного, привычные методы были бы тут некстати. Будь Стефано более несдержанным еще во время их встречи в мэрии Юниона, он бы потерял это. И все пройденное стоило того, чтобы созидать сейчас нечто новое — лишь своими руками, своими движениями. Как никогда раньше, Стефано понимает, насколько сильно сейчас его влияние над другим человеком. Себастьян под ним начинает дышать спокойнее, расслабляется, несильно сжимает коленями его бока, словно понукая двигаться, и Стефано выпрямляется, чтобы смотреть ему прямо в лицо, не смея пропустить ни секунды. Ритм его толчков размеренный, глубокий, он выходит практически полностью и мягко толкается обратно. Медленнее, чем хотелось бы, но Стефано абсолютно наслаждается эмоциями Себастьяна в этот момент. Как он выдыхает, тихо стонет через приоткрытые губы, когда член плавно движется из него; как жмурится, моргая, когда внутри остается только головка, быстро облизывает верхнюю губу; и как потом вдыхает, слегка скалится, обнажая верхний ряд зубов, когда Стефано вновь полностью натягивает его на свой член. Он мог бы смотреть на это вечно, так не хватает камеры под рукой… - Обворожительно, - с чувством произносит Стефано, привлекая внимание Себастьян. - Ты мог бы стать моим главным шедевром, - он не меняет темпа толчков, двигаясь все так же медленно, и мужчина под ним стонет уже от легкого разочарования. - Но как я могу показывать такое? Как я могу поделиться этим с кем-то еще? - Заткнись, будь добр, - Себастьяну, как и любому нормальному человеку, определенно не нравилось, когда о нем говорили, как о каком-то предмете. Так собственнически, с таким желанием. Это одновременно будоражило низменные чувства, и раздражало. Раздражало так же сильно, как и этот непозволительно спокойный темп. Поначалу это вторжение причиняло только дискомфорт, но когда он привык, когда член с каждым движением проезжался прямо по простате, посылая искры удовольствия по всему телу… Ему это нравилось, нравилось неожиданно сильно, и хотелось гораздо большего. Его потряхивало от так и не выпущенного возбуждения, за прошедшее время Себастьян уже не раз был на грани оргазма, и каждый раз все прерывалось и он не получал желанной разрядки. И сейчас Стефано продолжал держать его на этом краю, двигаясь ужасно медленно и неся какую-то чушь. - И трахни меня уже нормально. Стефано тихо посмеивается над его словами, наклоняется, чтобы глубоко, но быстро, поцеловать его, Себастьян и ответить-то толком не успевает. И затем… О, даа-а-а. Желанный быстрый темп, амплитуда чуть рваная и член погружается в него не так глубоко, как прежде, но по-прежнему таранит простату на каждом движении. По телу Себастьяна пробегает судорога, заставляя его сжаться, и, блять, все ощущения только обостряются. Стефано, кажется, солидарен в этом с ним, он стонет, закусив губу и впервые оторвав от Кастелланоса взгляд, запрокинув голову. Мышцы восхитительно обхватывают его член, дырка вновь кажется слишком узкой, как когда он только начинал разрабатывать ее пальцами. Себастьян под ним стонет чаще, и Стефано переводит на него взгляд, видя, как мужчина быстро дрочит себе, преследуя свое освобождение. Он изливается на свои живот и грудь, покрывая их белыми потеками спермы. Грудь Себастьяна тяжело вздымается, а глаза закатываются, он словно на время теряет себя, после чего осоловевше оглядывается так, будто находится на грани сна и ему тяжело держать глаза открытыми. Стефано снова замедляется, чтобы собственный накатывающий оргазм не мешал ему наслаждаться совершенном новым видом Себастьяна. Он сейчас кажется таким мягким, что Валентини с несвойственной нежностью и симпатией проводит пальцами по его шее вверх к щеке, Себастьян обворожительно тянется к этому прикосновению, счастливо уткнувшись носом в чужую ладонь. От этого в груди щемит точно так же, как когда Себастьян нежно поцеловал его. Стефано старательно отгораживается от этого, концентрируясь на том, что продолжает трахать расслабленное тело. Уже кончивший Себастьян воспринимает его движения гораздо острее, сбивчиво стонет от каждого толчка, встречая его движения на полпути. Этого хватает, чтобы спустя некоторое время кончил и Стефано, грубо сжав бедра Себастьяна и вжимаясь в него настолько сильно, насколько это возможно. Себастьян недовольно ворчит, когда Валентини опять придавливает его собой. После оргазма все чувства обострились и ему ужасно жарко, и навалившееся сверху тело не уменьшает этого. Места отчаянно не хватает, но не скидывать же Стефано на пол — хотя при других обстоятельствах это, вероятно, было бы заманчивой мыслью — и Себастьян лишь пытается его сдвинуть повыше, чтобы не так сильно давил локтями на живот. Кастелланос скалится, со свистом втягивая воздух, когда понявший его затею Стефано перемещается и его опавший член выскальзывает из растраханной дырки. Кажется, именно в этот момент Себастьян окончательно возвращается в реальность, осознавая произошедшее. Сначала он первым поцеловал Стефано, а потом дал себя трахнуть, искренне наслаждаясь процессом. И если он хочет сохранить то, что осталось от его разума, он не будет об этом думать. Просто, блять, не будет. Стефано лежит на нем удивительно тихо, уютно (что тоже не нравится Себастьяну) устроившись на груди. Волосы слегка щекочут влажную кожу. Себастьян рассеяно гладит его поясницу ладонью. Сюрреалистическая идиллия, чтоб ее. Погруженные каждый в свои мысли, они не замечают сколько времени проходит, и Себастьян, кажется, даже успевает впасть в поверхностный сон, когда Стефано на нем елозит, привставая. Он выглядит обычно — самую малость высокомерно и очень самодовольно, что заставляет Себастьяна раздраженно нахмуриться, однако вопреки этому он даже не пытается оттолкнуть итальянца. Оба, кажется, ждут первого жеста от другого, непривычные к такому спокойствию рядом друг с другом. Себастьян первым нарушает молчание. - Тебе… - он неловко прочищает горло. - Нужна помощь с этим? - рука Себастьяна перемещается с поясницы Стефано на его правый бок, на котором так и осталась засохшая кровь еще с начала их встречи. Кожа вокруг швов болезненно воспаленная, особенно у недавно разошедшегося. Стоит только обратить на это внимание, как Стефано чувствует тупую боль, но настолько незначительно, что его это даже не беспокоит. Впрочем, это не мешает ему согласно кивнуть. Да, он прекрасно сможет повторно справиться и сам, но мысли о том, что в этот раз к нему будут прикасаться те же руки, что и сотворили это… Как он может отказаться от подобного удовольствия? 7. Жизнь, если это можно так назвать, Себастьяна в Юнионе превратилась в своего рода рутину. Ему казалось, что он находится здесь недели, но если верить Кидман, то прошло всего несколько часов. Потеряв всяческую надежду найти следы Лили, он бесцельно бродил по разбитому на островки городу или изучал Сеть, куда только мог добраться. Ему даже удалось обнаружить заброшенный маркет, откуда он сделал запас продуктов. В конце концов, у него были базовые потребности, а кофе в убежищах не всегда справлялся с этим. Несколько раз за время своих поисков Себастьян натыкался на выживших. Бедолаги, устоявшие в стычках с монстрами и не ставшие подобными и, баррикадировались в собственных домах и других брошенных жилищах, не зная, что делать дальше. Себастьян не представлял, что могло происходить с ними сейчас. Он был подготовлен, знал, где находится, да и первое пребывание в СТЕМе проходило совершенно иначе. Но эти люди, с корректированной памятью, думающие, что всегда жили в этом славном американском городке, неожиданно оказались в настоящем Аду, все жители которого стали кровожадными тварями от потери рассудка. Удивительно, что единицы умудрились сохранить его. По мере возможностей, Себастьян пытался помочь им. Общение с другими людьми помогало не погрязнуть окончательно. Помимо случайных выживших, общение Себастьяна было весьма ограниченным. О’Нил не смог справиться с собственным страхом, отказывался покидать убежище, и когда Себастьян видел его в последний раз, он напоминал обитателя психушки — сидел, забившись в угол, пальцы с побелевшими костяшками сжимали ноутбук, он что-то периодически клацал и словно мантру постоянно повторял «выбраться, нужно выбраться, нужно уйти». Видя его состояние, Себастьяну было практически жаль его. Странно, что Мебиус не пытался спасти своих же людей, но… чему тут было удивляться. В отличие от него, Хоффман пыталась что-то делать. Она постоянно разыскивала новую информацию, и хоть от этого не было существенного толка, Себастьян был благодарен за эти попытки. К тому же, Юкико открывала ему новые пути в Сети, отчего у Кастелланоса был доступ к ранее не обследованным коридорам и выходы в новые части Юниона. Еще за это время Себастьян встретился с Сайксом, в отличие от остальных, намеренным выбраться отсюда любыми средствами. Пусть и не рассчитывая, что это возымеет какой-то эффект, Себастьян был рад помочь ему, и теперь искренне надеялся, что Сайкс все-таки смог покинуть СТЕМ. Так же он всегда мог поговорить с Кидман, единственной связью с реальным миром. Но все больше Себастьян чувствовал замкнутость девушки. Он конечно знал, что их разговоры не были чисто конфиденциальными, поэтому сам сохранял дистанцию в общении, но раньше Джули всегда говорила открыто. Сейчас же в ее голосе словно появилась замкнутость, нерешительность, и Себастьян мог только догадываться, с чем это было связано. Возможно, на нее давил глава Мебиуса за не срабатывающий план. Возможно, они сами не знали, что теперь делать дальше. Себастьяна это мало касалось, он застрял здесь, и уже не рассчитывал выбраться. Навряд ли отсюда был выход — если не считать тот вариант, которым воспользовался Сайкс, если это вообще сработало — а Мебиус явно не планирует выпускать его из СТЕМа. Странно, но его это, если задуматься, мало волновало. И, конечно же, был Стефано. По крайней мере, его поведение стало более приемлемым на взгляд Себастьяна. Он не пытался убить его (да и никогда особо не стремился, понял Себастьян) или сделать что-то подобное тому, что проделывал с остальными людьми. Новых жертв Себастьян тоже не замечал, впрочем, он их и не искал, Стефано либо забросил свою деятельность, либо перестал выставлять ее на всеобщее обозрение, что не было похоже на него. Поэтому Себастьян больше склонялся к первому варианту. Оказалось, что с Валентини вполне спокойно можно сосуществовать, если привыкнуть к тому, что он практически никогда не перестает говорить об искусстве со свойственной ему эксцентричностью. И Себастьян, его единственный живой слушатель, в такие моменты обычно просто кивал или поддакивал в нужные моменты, не особо скрывая незаинтересованности, ожидая, пока поток культурного обогащения от Стефано стихнет. После этого, будто бы выполнив обязанности искусствоведа, он был открыт для любого диалога. Себастьян поначалу настороженно относился ко всем вопросам касательно свой жизни, но со временем рассказывал все больше и больше. Какая ему теперь была разница. В свою очередь он так же расспрашивал Стефано о его жизни. Сначала чисто в отместку задавал только те вопросы, что приносили оппоненту явный дискомфорт — про глаз, шрамы, войну. Стефано в такие моменты едва заметно менялся, теряя образ, но всегда отвечал, сохраняя лицо, и со временем в такие моменты в сознании Себастьяна все больше пробивалось чувство неловкости. И так постепенно, привыкая к этому, интерес Кастелланоса становился все более искренним. Стефано не много и без лишних подробностей рассказывал о своей жизни до того, как записался в армию фотографом, и куда больше и во всех красках вещал о том, как изменилось его видение, что подтолкнуло его на первое убийство и обо всех последующих. Неудивительно, что Себастьян слышал о многих из них за время работы детективом в Кримсон-Сити, которые так и остались нераскрытыми. Чувствовал ли он сейчас что-то на этот счет? Неожиданно, но нет. Кроме, разве что, легкой обескураженности из-за того, как хорошо Стефано разбирался в людях и насколько умело дурил им головы, раз за все годы в фотографе, который был отдаленно знаком с почти каждой жертвой, не признали серийного убийцу. К своему удивлению, Себастьян все чаще стал искать контакта с ним. Был ли это естественный человеческий позыв, жажда социальности, или необъяснимая, зародившаяся сама по себе алогичная привязанность, но довольно много времени Себастьян проводил рядом. Будь то ради уже привычных диалогов или чего-то куда более физического — было глупо не признать, что секс ему понравился, и ему не хотелось отказываться от повторного контакта, что, как правило, инициировал Стефано. Но и нередко их встречи сопровождались тишиной. Как, например, и сейчас, когда Себастьян заглянул в бывший театр, в котором Стефано восстанавливал большую часть своей выставки. Себастьян не знал, как итальянцу это удалось, но теперь это место все больше напоминало тот отель, в котором он оказался в самом начале, и, вероятно, к этому были как-то причастны особые умения Стефано. Не то чтобы Себастьян много размышлял о принципах работы мира СТЕМа, но он считал, что все способности Стефано появились лишь изо связи с Ядром, но, видимо, дела обстояли не совсем так. Себастьяну так ни разу и не попалось даже намека на след Лили за все это время, но… Каким-то образом возможности Валентини вновь приобретали мощь. Детективу даже думалось, что Стефано ему все-таки соврал, и Лили все это время была у него. Однако, насколько он успел узнать этого человека, Стефано уже давно явил бы миру новый малоприятный шедевр. Но практически вся занятость Стефано протекала исключительно в новой галереи, занятый либо общей экспозицией, либо восстановлением, либо непонятной Себастьяну возней с многочисленными камерами. Как правило, Себастьян тихо слонялся вокруг, пока Валентини занимался объективами и прочими вещами, в которых детектив не разбирается. Так и сейчас, пока Стефано находится где-то вне поля зрения — но определенно осведомленный о его присутствии — Себастьян обходит выставку одного художника, разглядывая виденные ранее и новые картины. Ему не то чтобы нравится это, но он будто втягивается, определенно начиная что-то видеть в художестве. Искусство как таковое ему было чуждо, особенно стиль Стефано, но порой в некоторых произведениях ему удавалось увидеть то, что Себастьян мог бы назвать красивым. Таким образом, изучая зал за залом, он в конечном итоге уходит вдаль, впервые натыкаясь на созданный перегородками небольшой зал. Сразу же справа висит фотография, с запечатленным на ней военным, охваченным взрывом, и газетная вырезка, напоминающая ту, что висела в кабинете Себастьяна. Кадр, стоивший Стефано глаза. Дальше мало чем примечательные на взгляд Кастелланоса картины и фотографии, ничем особо не отличающиеся от тех, что были в основном помещении. Он видит одну знакомую — девушка в голубом платье, на чьей шее висело широкое серебряное ожерелье с большим зеленым камнем, рядом на столе стоит ваза с красными розами. Под рамкой из темного дерева табличка с выгравированным словом «Первая». Вероятно, первая жертва Стефано. Себастьяну смутно вспоминается о найденной обезглавленной девушке по имени Эмили Льюис, после которой началась череда убийств с узнаваемым почерком. В зале остается последняя картина, висящая в самом центре дальней стены, подсвеченная с верхних углов бра. Себастьян с интересом рассматривает собственный портрет, отмечая удивительное сходство с собой и общие различия со всеми остальными работами, что он видел до этой. В отличие от остальных, на ней преобладали теплые оттенки, и не было никаких гипертрофированных и кровавых образов, которые, казалось, были основным стилем Стефано. Это был простой портрет, без каких-либо причуд, обилия крови или символизма. - Красиво, не так ли? - раздается за спиной глубокий голос, и Себастьян рассеяно кивает. Не то чтобы он слишком восхищен тем, как художник передал его, но было в образе нечто притягивающее, что-то такое, чего он никогда не видел в зеркале, что-то живое. - Я написал ее после мэрии, когда наконец увидел тебя, - продолжает Стефано, напоминая о первой полноценной встрече. - Тогда ты был яростным, полным гнева, и в твоих глазах полыхала такая злость. В глазах портрета он действительно может видеть огненные всполохи, отражающиеся в зрачках и радужке, и красноватые тени на лице и волосах, будто этот Себастьян смотрел на столп пламени перед собой. Как же иронично, подумалось ему, что Стефано выбрал именно огонь, чтобы описать его, сделать задумкой в своей работе. Стефано преподносил это его отличительной чертой, даже не догадываясь, что годами в кошмарах Себастьяна преследовал именно огонь. Вид охваченного пламенем дома его семьи, его дочь, ожоги на собственной коже... Стефано встает перед ним, закрывая обзор, и прикасается к лицу Себастьяна. Разглаживает морщины усталости, чуть натягивая кожу, проводит под глазами. Затем обхватывает обеими ладонями и притягивает к себе, мягко прижимается к губам, смотря при этом в глаза. Простое касание не перерастает в полноценный поцелуй, Стефано немного отстраняется, поглаживая большими пальцами скулы. - Ты потерял все это, Себастьян, - и я не хочу это возвращать. - И мне очень жаль, что я был причастен к этому. Но я так же могу помочь тебе. - Что ты?.. - недосказанный вопрос повисает между ними, когда Себастьян видит, как на месте скрытого челкой глаза вспыхивает что-то голубое. Пространство вокруг них слегка вздрагивает, словно что-то колоссальное толкает участок земли, на котором расположился деловой квартал Юниона. - Ты должен обрести прежнего себя, не в моем праве дать тебе это, однако в моих силах направить тебя по верному пути, - не отстраняясь, тихо говорит Стефано, и Себастьян чувствует странную дрожь во всем теле и покалывание кожи, будто ее разом протыкают тысячи маленьких игл. - Верни свое пламя, Себастьян, верни его мне. В следующую секунду их фигуры охватывает яркая вспышка, зрение Себастьян размывается, когда окружение меняется слишком резко для человеческого глаза. Зал пустеет. Высоко над зданием театра вздымается громоздкая апертура, неоновым синим освещая пространство вокруг. Взгляд-прожектор перемещается вверх, останавливаясь на небольшом клочке Юниона, охваченного пламенем.