Бог писал наши имена на своих руках

Мэлс смотрит на Фрэда, мысленно зачеркивая глупую-глупую С в своем имени. Так звучит лучше, так Фрэд говорит, а значит — правильно. Мэл улыбается ему, а самому страшно. Фрэд ведь умеет смотреть в душу, даже за своей болтовней и бесконечной спесью. Недаром учится в одном из лучших вузов страны, не зря ведь главный стиляга. Лучший, потому что такие только лучшими и бывают. Мэлу хочется взвыть и говорить неосторожно и ярко, как умеет говорить Фрэд. Мэлу нужно взять у него все, а потом смотреть в зеркало и бесполезно повторять что-то о любви. Мэл ничего не понимает. — Ты меня слышишь? — усмехаясь, спрашивает Фрэд, — или докурился? — Нет, не докурился, — угрюмо отвечает Мэл, и дешевая сигарета теперь витает в его красивых пальцах, — я думаю. — Тебе вредно, — сочувственно говорит Фрэд, — лучше бы докурился. — Спасибо, ты невероятно добр, — Мэл строит гримасу. Фрэд не выдерживает и смеется, хватает его за белое запястье и, развернув, затягивается мелькавшей сигаретой. А Мэл не может отвести взгляда, и неосторожное прикосновение чужих губ к собственной коже обжигает. Он заставляет себя не одергивать руку, только смотрит и снова улыбается — глупо, как умеют только влюбленные дураки. У Фрэда глаза прикрыты, он так полжизни пропустит. Мэл смеется, а дыхание Фрэда щекочет пальцы. Ему бы ясности, ему бы казни и осуждения — он уже просто не выдерживает. — Хочу спиться, — говорит Мэл, потому что действительно хочет. И спиться, и сказать, и чтобы Фрэд осудил и сочувственно посмотрел, — не могу я уже так. — Хорошее желание, — задумчиво произносит Фрэд, — мне казалось, ты до него никогда не дойдешь. — А ты хотел? — Мэл едва не давится воздухом, — тебе куда… — Хочу, — поправляет Фрэд, сшибая разом напыщенную глупость, — жизнь кажется слишком счастливой. У меня все есть, а чего нет, то никогда моим не будет. Жлобы, облавы — да ладно, с кем не бывает, простые неприятности. Мэл все еще не понимает абсолютно ничего. Пьянящая уверенность добивает здравый смысл, а остатки мышления твердят, что Фрэд с ним одним — так серьезно и откровенно. В лицо бьет сизый дым — это снова смеется над ним Фрэд, но Мэл-то знает. Сейчас просто его ход, а потом… а потом — будь, что будет. То, чего нет, тоже никогда не будет его — это аксиома, раз сам Фрэд признал. Мэл ему верит безоговорочно. — Алкоголь разрушает, — глупо повторяет он слова Кати, — а я бы не хотел, чтобы тебя разрушили. — Ты… — Фрэд усмехается и, опустив голову, прикрывает глаза, наощупь доставая собственные сигареты из кармана пиджака, — я хотел бы. А потом смотрю на тебя, и… — он быстро поджигает кончик сигареты и затягивается, — неужели тебя даже Польза не останавливает? Вот ты о ней думаешь, и все равно это говоришь, да? — Не думаю, — Мэл удивленно пялится на Фрэда, — только о тебе. Я же на тебя смотрю и с тобой разговариваю. — Конечно, да, — нетерпеливо говорит тот, — ты только обо мне и думаешь. Не боишься превратиться в меня? Мэл думает, что не боится. Он бы боготворил себя и вмиг бы стал самым тщеславным и себялюбивым человеком, если бы ему позволили стать Фрэдом хоть на секунду. Тот, кажется, читает все это в его глазах и тихо смеется — сломано, как-то надломлено и невесело. Мэл поджимает губы. Окурок выпадает из пальцев. Фрэд молча тянет к его рту свою зажженную сигарету. Мэл затягивается и едва ли не благодарно улыбается. — Я тебя убиваю, — констатирует Фрэд, — когда даю сигарету покурить из своих рук. — Ты не… — Нет, убиваю, — серьезно говорит Фрэд, — мне все равно, когда ты делаешь это сам… правда. Я просто даю себе выбор: лишний раз поругаться со своей совестью или не нарушать твое личное пространство. Ты ведь… да, точно, Полина. — Ты, — внезапно понимает Мэл, — не Полина. Ты. Фрэд смотрит на него странно, почти нечеловечески, будто Мэл нанес ему серьезнейшую обиду, почти личную и почти смертельную. Он запрокидывает голову и смеется, а Мэл смотрит, не понимая, зачем. Фрэд точно над ним издевается, заставляет открывать душу и говорить правду, сам будто делает вид, что исповедуется — а в итоге. А в итоге пустое и неправильное, обертка из красивых слов — снимешь, и совсем ничего. — Смело, — замечает Фрэд, — не проговорись ей об этом, когда будешь клясться в любви. — Не проговорюсь. — Почему? — Ты же знаешь, — Мэл пожимает плечами, — я слишком честный. Он уже не может смотреть на Фрэда, так откровенно следить за его прекрасными пальцами и зажатой в них сигаретой. Мэл закрывает глаза и подается вперед, целуя Фрэда в уголок губ. Тот на мгновение замирает, потом отстраняется — смотрит, зашторены ли окна и закрыта ли дверь, и целует в ответ — как девушек себе никто не позволяет целовать. У Мэла кружится голова. Он роняет ее на плечо Фрэда, чувствуя прикосновение ладони на своей спине. По позвоночнику бегут мурашки. Мэл молчит, не зная, что говорить. Фрэд зарывается носом в его волосы, пахнущие лаком и гелем, и шепчет что-то. Заклинает, наверное. От всех бед, от всех проповедей, от алкоголя и невежества. Мэл не верит — его воспитали здесь, в советской Москве, он отсюда никогда не вырвется. А Фрэд будет верить за них двоих, наскребет в себе и фанатизм, и отчаяние. Хочется, чтобы играла музыка. Мир молчит, Мэл начинает двигаться, сжимая руки на бедрах Фрэда. А тот закрывает глаза, качаясь, и музыка теперь не нужна — почем зря живут под нее, умирают, веселятся, пьют, курят и занимаются любовью. Бесконечный цикл, в котором Мэл умудрился влюбиться в самого красивого стилягу. Даже здесь он — болезненное исключение. — Я выбираю только лучших, — шепчет Фрэд ему на ухо, и его голос дрожит, — ты определенно лучше всех нас. Не думай об этом. Но Мэл думает, когда собственные губы зачем-то оставляют невесомый поцелуй на чужой шее. Музыка не длится — даже не начиналась, а они танцуют, зачем-то веря в чудеса. В советской России их еще не придумали — просто не успели, так мало лет прошло ведь. Мэл тоже не придумал. А у Фрэда в душе вдруг возродился романтик. Он, почти осуждая себя, сравнивает Мэла с ангелом. Мэлс. Ведь говорят, что ангела можно призвать, назвав его настоящее имя. Фрэд возвращает Мэлсу его С, зачем-то взятую взаймы.