Хроники тонущей Бригантины: части 1 и 2.

Если смотреть на остров со стороны материка, он немного напоминает двухмачтовый корабль. Первая мачта – высокий, похожий на слоновью ногу маяк, в котором поддерживал огонь пожилой смотритель с материка. Наверное, он работал не один, и говорили, у него была собака, но достоверно никто ничего сказать не мог. Огонь на маяке загорался каждую ночь, а когда было пасмурно и темно, не гаснул и днем. Вторая мачта - южное крыло учебного корпуса, возвышавшееся над остальным зданием на три этажа. Комнаты в башне были с узкими окнами и сводчатыми потолками и годились разве что для хранения учебных пособий. Человек с трудом мог стоять в полный рост, и уж во всяком случае, обязательно собирал на волосы полотнища прилипчивой паутины. В студенческом общежитии, на которое эта башня, словно стрелка солнечных часов, указывала с полудня до четырех, раньше существовала традиция – первокурсники должны были пробраться на четвертый или пятый этаж, открыть окно и что-нибудь выбросить сверху на брусчатку двора. Насколько помнил Мартин, сам он, кашляя и отмахиваясь от паутины, задание выполнил успешно, и вышвырнул старый, давно неточный глобус. Правда, приземлилось учебное пособие не слишком удачно, под ноги к тогдашнему старшему в смене, человеку в жизни которого не находилось места юмору, потому что все оно было занято правилами. Вспомнив, как смотрели друг на друга старший в смене и расколотый, словно арбуз, глобус, Мартин усмехнулся, чем привел в недоумение тех студентов, что слушали его лекцию, а не дремали. Он вспомнил, где находится, и осознал, что уже не в первый раз обнаруживает себя вовсе не там, где планировал оказаться. Как в итоге закончились занятия и заканчивались ли они, вспоминалось с трудом. Вернее, воспоминания были, но словно бы в отдельной, запертой комнате, и добраться до них не получалось, потому что ключа не было. Теперь же вокруг была пахнущая сыростью и сквозняком темнота. Было душновато, но скорее всего оттого, что дышать получалось только через раз. На лбу лежало что-то мокрое, свежее, в глаза попала вода, стоило раскрыть их пошире. Где? Может быть, и в собственной комнате. Запах везде одинаков, различается лишь интенсивность. Мартин приподнялся и сдвинул с головы компресс. Вода попала за шиворот, несколько капель соскользнули вниз по спине, заставив вздрогнуть. Оказывается, было не темно. Горела свеча, и в ее колеблющемся свете проявлялись то неоштукатуренные стены комнаты, то узкое, с треснувшим стеклом окно, занавешенное сбоку неким подобием портьеры. Вот только она была белой и, несомненно, начинала свою службу в качестве простыни. А еще в комнате был стол, на котором и стоял подсвечник. Книги, очень много книг и бумаг были сдвинуты так, чтобы свеча, вздумай она опрокинуться, не наделала пожара. - Это что, башня? – спросил Мартин, не особенно надеясь на ответ. Кроме тошноты и озноба, он чувствовал только недоумение. Прийти в себя в старой башне, словно пленная принцесса, было странно. Но какой бы дракон его не похитил, он оказался заботливым – если бы не прохладный компресс и мягкая постель, приходилось бы значительно хуже. Для полного счастья не хватало только бренди и лекарств. - Четвертый этаж, - уточнили за его спиной. Мартин выдохнул. Он ожидал чуть насмешливого, с так любимой девушками хрипотцой голоса Яна, но вместо этого услышал мягкий, почти бесцветный, с забавным выговором. - Никогда бы не подумал, что ты тут живешь, - вздохнул он. Сорьонен, наконец, появился в поле зрения. Как Мартин всегда и думал, даже «дома» Кари носил лабораторный халат. - Неплохое место для ученого, - сказал доктор. – Спокойно, никаких соседей и главное, даже если рухнет вся академия, башня останется стоять. Тот кто не знал доктора Сорьонена, подумал бы, что тот шутит. Мартин к таковым не относился, поэтому сразу же выловил главное – башня являлась слегка подновленными руинами того самого замка, на остатках которого возводили академию. Простояв девять веков, она и не думала разваливаться, чего нельзя было сказать об изящном, вычурно отделанном, но уже безнадежном здании учебного корпуса. А потом Мартин понял, что думает глупости. - Франс. У Мартина похолодело в груди. Духота отступила, как бывает, когда просыпаешься от кошмара. Или когда понимаешь, что это был вовсе не кошмар. - Сколько я здесь? - Ты не мешаешь. Я редко тут ночую. - Сколько? - Четыре дня. Точно, это был не кошмар. Мартин помнил, как думал про выброшенный из окна глобус. Утром болело в груди, опять закончились пилюли. Он собирался зайти за ними после лекций. И на лекциях он был. А потом… - Четыре дня, - повторил Мартин. – Неплохо. - Я бы не сказал. Кари, наконец-то, перестал матерью-коршуном кружить по комнате и ссутулился на уголке кровати. Мартин заметил, что у доктора мелко-мелко подрагивают руки. И правая, бессильно свисающая с колен, и левая, которой он машинально поправлял сползший компресс. Доктор был странным. - Тиф, Франс. Пальцы у Кари были такими горячими, что Мартин задался вопросом, не болен ли сам доктор. - У меня? – уточнил Мартин. Это, по крайней мере, объяснило бы такое скверное даже по его меркам самочувствие. Но Сорьонен замотал головой. - Нет, у тебя не тиф, - сказал он. – А вот насчет лекций пока можешь не беспокоиться. Занятий нет, всех изолировали по комнатам. - Не чувствую облегчения. - Откуда бы ему взяться. Знаешь, что случилось? - Я даже не знаю, как попал в твое секретное убежище, а ты такие сложные вещи спрашиваешь. Сорьонен внимательно на него взглянул, и Мартин понял, что показалось ему странным в докторе. Не было очков, которые обязательно должны присутствовать. Художественный образ Кари Сорьонена включал такие неотъемлемые черты, как белый, коротковатый лабораторный халат, встрепанные светлые волосы и круглые, толстые очки. Теперь выяснилось, что за очками прятались бледно-голубые глаза, какие бывают у выхолощенных ледяными ветрами северян. - Конюшни? – предположил Мартин. - Нет, - бесцветные ресницы дрогнули. – Скорее всего, завезли с материка родители. Вспомнилось, как забирали Франтишека. - Тут нет твоей вины, - сказал Мартин. - Да какая разница. Я не судья, Франс, чтобы решать, кто виноват, а кто нет. Это пусть бог на небесах разбирается, ему виднее. Мое дело – людей лечить, я клятву давал. Сорьонен подскочил. Нордическое спокойствие – это все-таки было не про него. Доктор выудил откуда-то очки, пристроил их на нос. Казалось, что Кари держит на месте только что-то очень тяжелое, иначе бы уже сорвался и убежал. - Франс, ты ведь уже болел тифом? Доктор кивнул самому себе. - Значит, больше болеть не будешь. После выздоровления вырабатывается пожизненный иммунитет. Тот же самый вопрос Мартин задать не успел. - Ладно. Оставайся тут, отдыхай. Еда и чай на полке за твоей спиной. Кофе пока не пей. Лекарства на столе, тут только твои, не перепутаешь. Удобства за ширмой, представляешь, работают! И еще, Франс, - это было сказано уже от двери. – Я тебя закрою. Мартин не стал протестовать. Ему опять хотелось спать, но сначала нужно было добраться до лекарств. Он выполз из кровати и поежился. Духота оказалась лишь иллюзией, и сквозняк вцепился в босые ноги, стоило выпростать их из-под одеяла. Устойчивость страдала, но до стола идти было недалеко. Низкие потолки вызывали головокружение, так и тянуло стряхнуть с лица несуществующую паутину. Теперь, по крайней мере, стало понятно, отчего Сорьонен все время сутулится. У стола Мартин передохнул. Пузырек со знакомыми, пахнущими анисом пилюлями стоял возле небольшой башенки из толстых, бурого цвета справочников. Вода обнаружилась на той самой полке, которую с кровати видно не было. Лекарство подействовало не сразу. Мартин лежал, обмотавшись одеялом, смотрел в каменный свод потолка. Мыслей не было. Картинка постепенно теряла резкость – свеча догорала. Когда стало совсем темно, Мартин почувствовал – лекарство заработало. Боль в груди утихла, свернувшись клубочком. Сознание прочистилось, и стало казаться – скоро закончится дождь, закончится эпидемия, и все станет хорошо. Доктор Сорьонен, в тот момент обнаруживший первые симптомы острой формы тифа у Йонне, вряд ли бы с ним согласился.