Сны и подсознание

1. Шото. Тойя всегда улыбался ему, поднимал вверх и сажал себе на плечи, несмотря на ожоги, несмотря на боль, несмотря на чуть окровавленные бинты. Шото запомнил Тойю по тёплым рукам и отвратительному запаху палёной плоти. Шото помнит, как морщился, как говорил об этом брату, а тот лишь отмахивался или смеялся. Шото помнит, что даже закрытый гроб не мог отгородить его от этого запаха, пробравшегося в глотку, вызывающего тошноту. Шото слышит невыполненные обещания: я не дам ему тронуть тебя, — и помнит вид чужих ожогов, которые не способны излечить даже медики с подходящей причудой. Тойя треплет его по разноцветным волосам и от него пахнет смертью, пахнет гарью, пахнет прошлым, пропитан насквозь горем. Шото смотрит, не может оторвать глаз, не может моргнуть или пошевелиться, прикованный невидимыми нитями в своём собственном разуме, где живёт Тойя. Неправильный, половинчатый — как он сам — Тойя. Справа жизнь, справа кожа чистая, без бинтов, без уродливых шрамов, слева не тело, обугленное обгоревшее нечто. Тойя улыбается, нежно и пугающее, смотря мягко и левый бирюзовый глаз лопается от перегрева — Шото выворачивает, его личный ночной кошмар, его личный по-настоящему первый не спасённый человек. Его старший брат с хриплым смехом, запахом гари и уверенным: — Ты станешь потрясающим героем, Шото. Шото больно, он хочет проснуться, он хочет забыть об этом, он хочет ответить «нет». 2. Нацуо. Тойя слабый, тощий и низкий по сравнению с ним, третьим ребёнком, вторым сыном, и так быть не должно. Тойя встаёт на носочки и легонько похлопывает его по голове, говоря, чтобы тот не задавался такими жёсткими и ненужными вопросами. Тойя кажется забитым через призму времени и воспоминаний, и от этого тошно, когда приходит осознание насколько же болезненным он был. Тойя улыбается, несмотря ни на что — Нацуо думает, что эта улыбка его личное проклятье, потому что никто не мог вместить столькое в изгиб губ, как аники. Нацуо пытается поймать его, как ускользающее воспоминание, но Тойя на удивление гибок и ловок, тогда Нацуо вспоминает, что между ними всегда была целая пропасть из навыков, способностей и опыта. Тойя стоит где-то на том конце обрыва, босыми стопами ступая по краю, балансируя с вытянутыми руками, выглядя в свои четырнадцать максимум на десять лет. Тойя слишком худ, так, что кости проглядываются сквозь бинты, а кожа покрыта неправильными выступами и впадинами ожогов — Нацуо знает их, помнит это ощущение, когда обнимаешь брата, медленно двигая руками и чувствуя это. На том конце пропасти Тойя смеётся с его выражения лица и кивает головой вниз. На дне пропасти горит синее-синее пламя, сливаясь с глазами Тойи и отца. Нацуо точно знает, что будет дальше, но от этого не легче… Тойя красиво и добровольно падает вниз, навстречу верной гибели, как будто только этого и ждал. … это полная беспомощность. 3. Фуюми. Фуюми снится, что она бежит за ним. Пытается остановить, ухватить, удержать, умоляя, крича и плача: останься, останься, останься, нии-сан. Тойя ушёл в тот день, она видела его у самых дверей, стояла и мялась у стены, не зная, что сказать, не удерживая его, не моля остаться. Тойя улыбнулся ей тогда, поцеловав в лоб, сказав, что скоро вернётся, что идёт прогуляться. Он не вернулся. Он ушёл и не вернулся. Тойя уходит от неё к ярко красному пламени, горящим огромной стеной. Не уходит, скользит по склону льда, быстро и целенаправленно. А она не может последовать следом, её ноги заморожены, покрыты толстым слоем льда, что не двинуться. Она тянется, хватается за воздух, не в силах ухватить его, не в силах попытаться удержать Тойю. Но это же Тойя, её старший брат, её опора, её ориентир в жизни, её нии-сан, который закрывал ей уши, чтобы она не слышала ругани родителей, её Тойя, который обещал быть сильным за них обоих. Фуюми кричит, зовёт его: вернись, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Тойя! Тойя оборачивается к ней, улыбается ей как-то грустно, как-то извиняюще, а потом его сжирает пламя. Тойя горит заживо, кричит, ему больно так, как она не может себе и представить. Фуюми плачет, Фуюми закрывает глаза и затыкает уши, Фуюми шепчет нелепое ненужное: прости. 4. Рей. Тойя сидит одиноким призраком в холодные-холодные зимние ночи на подоконнике, разрисовывая иней на окне, и его совершенно не волнует, что его причуда прямо противоположна льду. Тойя — это бледная тень себя прежнего с тусклыми мёртво-синими глазами, серой кожей и безжалостной улыбкой. Тойя похож на злодея, на её мучителя, нет, так не должно быть — Рей одергивает себя, ведь виноватая здесь она. Её сын, её слабый маленький мальчик должен был пройти через ад, чтобы в итоге сгореть заживо. И сейчас Тойя касался её щеки воистину ледяными пальцами, не проявляя ни намёка на огонь, и шептал еле слышно: почему ты не защитила меня? Она беззвучно плачет, потому что не знает, потому что была запуганной и слабой, чтобы сделать хоть что-то, а потом было поздно, слишком поздно… Тойя перед ней это оживший мертвец её страхов, который бесконечно цепляется за неё и требует ответов: почему-почему-почему, мама, ты бросила меня? почему отвернулась? почему не любила? И ей больно так, как никогда бы не смог сделать больно её муж. Материнское сердце бьётся в агонии, она не смеет даже прикоснуться к своему призрачному видению, потому что он не настоящий, потому что если схватится, то не отпустит. Тойя ловит её пустой взгляд, его глаза давно перестали быть его глазами, и спрашивает: — Моей смерти недостаточно, чтобы ты любила меня? Рей хочется закричать. 5. Энджи. Тойя стоит удушливым вечным напоминанием в самые-самые паршивые дни, словно добивая его, словно припечатывая в землю, как он его на тренировках, и безразлично выдаёт: и ты смеешь называть себя героем? В его голове Тойя это нескладная мальчишеская фигура возраста от десяти до четырнадцати, в котором равнодушия больше, чем когда-либо сможет в настоящем выдать Шото. У Тойи вид такой, словно он побывал на войне: с кровоточащими ранами, шрамами, ожогами с лопнувшими волдырями и убийственным спокойствием, точь в точь его глазах. Тойя был не в пример похож на него: те же глаза, те же волосы, те же способности. И Энджи знает точно, что белые пряди в его волосах не от матери — это седина; и знает, что болезненность исходит из его поганой родословной; и знает, что Тойя умел усмехаться так гадко, так презрительно только ему одному, как когда-то собственный отец смотрел на него с подобным выражением лица. — Чего не радуешься, Герой Номер Один? Ты ведь этого так ждал! — голос у Тойи всегда был хриплым, с тонкими голосовыми связками, которые от самого первого крика, от самого первого ожога, начинали сбоить. Тойя ниже, слишком низкий, исхудавший и хрупкий, как карточный домик — дунешь и сломается. Но он смотрит строго сверху-вниз, осуждая, и возвышаясь так высоко, что приходится голову задирать. Тойя припечатывает его дурным, знакомым: ты — ошибка, и это даже забавно, ведь именно так он его называл, да? Того, кто даже в самые жёсткие времена не бросал в его сторону слова откровенной ненависти и пожеланий смерти — а иногда и угрозы убийства — как это делали Нацуо с Шото. Тойя поступал мудрее: он молчаливо осуждал. И сейчас это осуждение приняло форму в его подсознании, терроризируя и без того уставший мозг. Энджи Тодороки не позволял никому собою помыкать, но мёртвым можно, мёртвому сыну не дожившему до пятнадцати можно. Тойя мёртв из-за него и он никогда не перестанет об этом напоминать. 6. Даби. Он ловит чужое отражение в зеркалах и витринах: мальчишку с красными волосами, глубокими синими глазами и чистой кожей. Мальчишка слабый, улыбчивый, любим младшими братьями и сестрой. Мальчишка смотрит на него с грустью — Даби отвечает фирменным равнодушием, затягиваясь дешёвой дрянью и мучительно медленно моргая, прогоняя наваждение. У мальчишки давно отринутое имя, давно забытые идеалы, давно не его прошлое — Даби это злодей с синим огнём и уродливой отталкивающей внешностью. Даби нравится щеголять в одиночестве, смеяться над недо-героями, лениво рассуждая об истинном смысле героизма, пока падают обгоревшие тела. Даби ходит тёмными проулками, где нет ни зеркал, ни окон, ловит отчаянных глупых воришек, может, дарит им быструю смерть, может, памятный ожог в форме руки, а может, и обморожение. У Даби огонь обдаёт холодом с девятого круга Ада, насмехаясь над живыми и облизывая уже давно нечувствительную кожу. У Даби тело нескладное, с выступающими сквозь кожу косточками и минимум мышечной массы. У Даби волосы жёсткие, грязные, чёрные-чёрные с красно-белыми отросшими корнями. Даби на шестьдесят процентов мёртв, сгорел заживо, нечувствительная плоть держится на честном слове и легко гнущихся скобах. Даби смотрит в зеркало, но всё ещё видит давно отринутое чистое лицо, красные волосы и синие-синие глаза. Даби напоминает не то себе, не то плоду своего воображения: — Тойя Тодороки — мёртв, — но изображение не идёт рябью, лишь молчаливо ожидающе смотрит. Даби ломает все зеркала и стёкла, потому что у него был плохой день, а не потому что свихнулся, что бы там не болтала Тога.