есмъ я и любовь моя

Пускай же! Я есмъ! Я останусь в живых… Артюр Рембо

Миша. Мишель. Так он ласково звал его иногда, пытаясь хоть как-то воздать словесами за его доверчивый взгляд, потаённые улыбки и искреннюю преданность, которая бывает только у прирученных животных. Однако и этого было мало - его природная красноречивость в иные разы, а, в особенности, связанные с Михаилом моменты, подводила его, как не заряженный порохом револьвер во время дуэли. Отнимался не только язык - всё его жилистое, армейское тело тут же немело при виде молодого подпрапорщика, неотступного товарища, который наверняка и думать не смел о тех вещах, которые часто приходили ему в кратковременных видениях. Спал он всегда плохо, а ввиду последних событий так и вообще не смыкал очей, по ночам вновь и вновь зажигая лампаду, разжёвывая думы о восстании, о государе, об империи, о том, что ждёт эту землю через столетия, представляя, как изменится страна, быт, люди. И, конечно же, как бы кощунственно это ни было, он не умел не думать о своём (их) будущем, чьим единственным олицетворением он видел Мишу. Все огрызки государственных волнений тут же сменялись мягким голосом, пшенично-золотыми волосами, юрко выглядывающими из-под фуражки, и теплотой касаний, ощущавшихся через плотную ткань мундира. "Серёжа. Серж." Так он и впадал в дрёму. Сладкую. Тянущую. Оставляющую колотую резь в подреберье - рана от шпаги ничто по сравнению с этим. А опосля он смотрел ему в тёмные, проникновенные глаза цвета старого дуба и стыдился своих хмельных снов, изменяющих собственному разуму. От них впору было сойти с ума. И тут же будто бы мысленно окунал себя в ушат с холодной водицей, пытаясь выбраться из колодца своих грехов. Он и так обрекал его на риск, на смерть, на войну. Обрекать его ещё и на свою любовь? Сергей не мог позволить себе поступить настолько эгоистично и жестоко. - Чего это Вы такой угрюмый, Сергей Иванович? - задорно улыбнулся Бестужев-Рюмин, падая рядом на стул на одном из очередных собраний, заканчивавшихся по простому обычаю легкомысленной попойкой, чуть сглаживавшей тревожные настроения в отряде. От Михаила пахло грузинским вином, свежими яблоками, которые он пытался несколько секунд назад в шутку разрезать саблей, и испугом. До начала битвы оставалось всего ничего и то, что казалось некогда лёгким и возвышенным, сейчас представлялось беспощадно страшным. Он понимал это чувство. Только в отличие от многих даже не пытался запить крепким - ему бы ничего не помогло. - Задумался, Михаил. - Снова? - курчавый придвинулся ближе и обдал его горячим дыханием, отдающим горьковатостью алкоголя. Румянец на его щеках был таким багровым, что Сергей боялся ненароком обжечься. - Хотя бы на одну ночь, Серёж. Давай обо всём забудем, а? Нет революции, нет истории, нет вот этого всего, - он нелепо помахал руками в воздухе, сам же хихикая над своей небрежностью. - И России нет? - подыгрывая, усмехнулся Муравьёв-Апостол, ловя каждую черту друга и тяжело вдыхая воздух. От духоты мундира, от голосов, от прекрасного лица, сравнимого со статуями Давида, находящегося слишком близко. - Нет! Нет вообще никого и ничего! Пусто! Кроме нас, а? - Миша всерьёз загорелся какой-то идеей, как это часто с ним бывало, и неожиданно рванул вверх, торопливо хватая его за локоть. - Идём же! - Куда? Сергей растерянно, почти бездумно пошёл за ним - так, как это всегда делал и сам Миша. Пьяные голоса и неудержимый смех под маской истерики скрылись в глубине комнаты, когда за ними захлопнулась дверь и они оказались в полузатемнённых сенях, а потом лестница наверх, скрип старых, полуразваленных половиц под ногами и шаткая походка Бестужева. - Ну и куда ты меня приволок? Разведенные в лагере костры на улице нечётко вырисовывали сквозь окна узкую армейскую кровать с развороченным одеялом, горстку папирос на тумбе рядом и большой шкаф - словом, ничего в этом месте занимательного не было. Кроме самого Бестужева, конечно, чьи глаза горели каким-то хмельным, ангельско-сатанинским пламенем, манящим своей невинностью и мудростью одновременно. - Давно мы не сидели так вдвоём, а? За лампадкой? Обсуждали будущее? Катехизис излагали? - Бестужев улыбнулся и прошёл в центр маленькой комнаты, занимая всё пространство своей всепоглощающей энергией, - он всегда пытался привлечь к себе внимание, и у него это получалось бесспорно. Муравьёв токмо о нём и думал. - Присядем-ка? С этими словами он плюхнулся на жёсткий матрац, закатывая рукава прозрачной, мокрой от нечаянно разлитого вина рубахи выше. Муравьёв кивнул и под выжидательным взглядом сел рядом. Дышать было нечем. Мундир давил всей своей тяжестью. - Душновато тут. Сергей потянулся за золотыми пуговицами, чтобы вытянуть их из петель, как вдруг чужие теплые пальцы настигли их первыми. - Давай подсоблю. В этом деле вряд ли ему могла понадобится помощь, но тихий, хриплый тон и тёмные, доверчивые глаза выбили из него всю волю главенствовать, предоставляя Мише право вольнодельничать. Возможно, это было его стратегической ошибкой, - для этого Бестужев придвинулся к нему ещё на пару сантиметров ближе, сокращая расстояние между их лицами, телами, сбитым дыханием, запахами пороха и вина. Ловкие пальцы расстегивали пуговицы одна за другой, потянули мундир с плеч, откидывая его куда-то вбок. Теперь оба они были только в рубахах, с золотящимися крестиками на шее и мучительной правдой в глубине глаз. Он ждал чего-то, смотрел на него взглядом, кой бывает во время откровенной молебны, а Сергей ничего не понимал внутри себя - сплошной беспорядок в голове и сердце. Руки Бестужева почему-то все ещё лежали на его плечах непосильным грузом - их хотелось то ли впитать в себя, то ли скинуть и забыть о них всуе. - Я тебе стих прочитать хотел, короткий, недавний, - тихо проговорил внезапно Михаил, выуживая из карман брюк комок бумаги. - Про революцию? - по тому, как растерянно сдвинулись брови Бестужева, Сергей понял, что нет, не про революцию. Иначе он бы с удовольствием декларировал их сейчас, стоя на столе перед всеми членами кутежа. - Нет, это личное. Бестужев медленно, словно неуверенно раскрыл скомканный лист, искося смотря то на него, то на текст, будто не решаясь. Муравьёв кивнул, показывая всё свое внимание, раскрытое нараспашку. - Начинаю. Гхм, - Бестужев кашлянул и начал: Рядом с "Отче наш" читаю твоё имя, На губах стынут мои молитвы, В сотый раз повторяю, прикрывая веки:, Научившись любить, Я хочу теперь быть любимым. И смотрит на него, закончив, с детской улыбкой на лице, ждёт, ждёт. Муравьёв только молчит. Потому что в голове война. Он не ожидал, что Бестужев напишет для него стихотворение, он не хотел понимать, хотя знал в глубине сердца, что это окажется правдой. Все эти долгие преданные взгляды, касания, румянец на щеках совсем не от вина. Миша любит его настолько же плохо, как и он его. - Ну? - в сердцах шепчет Бестужев, кусая нижнюю губу. А что? Что ему остаётся делать? Муравьёв не мог ему ничего обещать, не мог ничего дать. Будь они в других обстоятельствах, в другом времени, где смерть не наступает им на пятки, где он уже не стоит на предпоследней ступеньке плахи, он признался бы ему в чувствах. Ему нельзя идти за ним. Миша другой, хоть и безумный, хоть и смелый, но никак не преступник. А он должен понести своё наказание. Один. Один висеть должен. Бестужеву всё стало понятно. На него больно было смотреть - то, как он пытался скрыть своё унизительное смущение, румяную россыпь на щеках и океан отчаяния и разочарования в глазах. Так будет лучше, Миш. Так будет лучше. - К тебе Анна приезжала, да? - голос у Михаила совершенно отказывал, как и контроль над своими эмоциями. Алкоголь сбивал с него всю спесь, выуживая истинное безумство, которое всегда таилось в его сути и которое нередко восхищало Муравьёва во дни тягостных переживаний, таких, как сегодня. Ревность, надежда, горечь, любовь - трудно было бы не заметить каждую эмоцию, калейдоскопом сменяющуюся на его нежных, послушных чертах лица. - Правда. - Невеста, значит? - руки его опустились, бесшумно упав на кровать. - Невеста, - Муравьёв ответил слишком быстро. Любой, не ослеплённый эмоциями собеседник, понял бы, что он лжёт. Но Михаил, всегда верящий в правоту всех его слов, с трудом отвёл взгляд и вперился куда-то в темноту. - Счастья вам обоим, Сергей Иванович. Премного рад. Уж хоть вы нашли свой светоч, - говорил он одно, а пальцами нервно царапал ткань штанин, всё ещё не смея поднять голову. - А это... - он со злостью скомкал бумагу, горько усмехнувшись, и кинул в угол комнаты, оставляя сиротливо лежать в темноте ночи. - Это забудьте! - Прости, Миш... Это казалось правильным и неправильным одновременно. Кто он такой, чтобы давать ему пустые надежды, когда завтра, да хоть сию минуту его могут арестовать, подвести под казнь или повешение? Он не потянет его за собой. Он не будет якорем, волочащим вниз, тяжёлым камнем, стремительно пронзающим водную глубь, чтобы остаться навеки на дне. У Бестужева должно быть будущее, прекрасное военное будущее отдельно от него. - Нет, помилуйте, это я извиняться должен. Прошу прощения, мне... - сбивчиво заговорил подпрапорщик, вскакивая с кровати и смотря, куда угодно только не на него. - Я забыл. Там... Мне надо выпить. Пойду выпью за вас. Вы тут... отдохните. Тонкая фигура, словно охваченная огнём, тут же вылетела из комнаты и тараном по лестнице спустилась вниз. А Муравьёв всё так же сидел на постели, не шевелясь, только смотрел на жалкий комок листка, в котором рыдала любовь Бестужева. Внутри него горел костёр самобичевания. В комнате воцарился ледяной холод. ~~~ Снова раздался звук разбитого стекла. Хохот. Муравьёв покачал головой и направился в сторону стрельбища, где Каховский наверняка по обычаю доказывал всем своё умение стрелять по бутылкам с закрытыми глазами. Он страсть как любил вертеть оружием, как вздумается. Погода в Василькове радовала глаз. Воздух был наполнен концом лета, надвигающимся осенним ливнем и порохом. На стрельбище всё обстояло так, как он и предполагал. Пётр самодовольно заряжал револьвер, полировал тряпкой и с озорным безумством декларировал что-то остальным офицерам. Бестужев крутился вокруг него, в нетерпении показать свою браваду. Грудная клетка затрещала по швам. С той ночи с Бестужевым творилось что-то непонятное. Он каждую ночь устраивал кутежи в своём домике, обходил его тремя кругами, а при непосредственной встрече всего лишь отдавал честь и выполнял приказы, не переходя на личные разговоры. Он всё ещё выступал на его стороне, и Муравьёв был уверен, что это всего лишь кратковременная юношеская обида, с которой он рано или поздно смирится. - А, Серёжа, отчего бы вам не присоединиться к нам? - громко окликнул его Петя, завидев фигуру издалека. - Михаил, твоя очередь! Бестужев мельком скользнул по нему взглядом, невзначайным, обычным, кивнул, отдавая честь, и выхватил револьвер, легко настраивая мушку на цель. Порядком уже приблизившийся Муравьёв с каким-то неясным волнением окинул взглядом его хорошо сложенные плечи, вжатые в мундир, расставленные в классическую позу ноги и прямой греческий нос. Весь сконцентрирован, глаза закрыты, ружьё намертво вцеплено в ладонь. - Ну! - подытожил Каховский. Выстрел. Бутылка от вина громко лопнула, разлетаясь на кусочки. Михаил быстро открыл глаза и, совсем по-мальчишески, довольно улыбаясь, обернулся к ним. Каховский одобрительно хлопнул его по плечу и снова выхватил револьвер. - Так, а теперь посложнее! С головы прострелю, вот увидите. Кто доброволец? Офицеры вместе с рядом солдат, замешкавшись, переглянулись. Стрелять бутылки с головы было рискованным занятием, и опять-таки энтузиастом выходил только Пётр. - Я! Бестужев гордо вышагнул вперёд и, ни секунды больше не думая, взял из ящика пустую бутылку, воздружая на макушку и пытаясь держать равновесие. Медленно отмерив восемь шагов, он встал поперёк и, обнаружив баланс бутылки, окончательно удостоверился и расставил руки по бокам. Ну уж нет. Муравьёв даже не заметил, как тело бессознательно вытолкнуло его вперёд к Каховскому, чтобы забрать ружьё. Инстинкт защиты сработал мгновенно. Он не мог просто стоять и смотреть, как Каховский стреляет в Бестужева, может быть, и насмерть. - Это лишнее, Пётр. Каховский посмотрел на него, как на предателя. - Да вы что, Сергей Иванович! Я с открытыми глазами. Попаду же точно! Аль не верите? - Пётр! Оба волчком развернулись к Бестужеву, который все ещё удерживал равновесие с бутылкой. Выражение его лица не предвещало ничего доброго. Не любил Сергей, когда он смотрел таким взглядом, - злобным, предвкушающим какое-то плохое веселье. - А пусть подполковник постреляет? Давно он с нами не стрелял, а? Каховский засмеялся, пригладил усы и радостно кивнул, озорливо наблюдая за начатой им же игрой. - Сергей, ну давай. Или ты, или я? Да что ж ты делаешь, мальчишка? Револьвер в руке казался огромным отвратильным жуком, которого хотелось побыстрее стряхнуть. К чему все эти игрища? Хуже, чем дуэль. Особенно после историй о том, как товарищи друг другу лица кромсали, голову сносили после таких утех. - Полно, отойди. Муравьёв стрелял прекрасно, хотя сейчас не был уверен ни в чём, кроме своей единственной слабости - это прекрасное, чистое лицо, мягкий голос, глаза, бросающие вызов. Кому и что он хотел доказать? Бутылка на секунду опасно зашаталась. Тело Бестужева неуклюже дернулось. Стой. Не двигайся, Миш. Даже, если бутылка упадёт, не двигайся. Оба перестали дышать. Кто-то сзади шептался. Бутылка стояла на прицеле. Нельзя было ждать больше. Кажется, его сердце перестало стучать в ту секунду, когда он спустил курок. Секунда - зажёгся фитиль. Секунда - бесповоротно рванула пуля. Сердце понеслось галопом, когда раздался оглушительный треск бутылки. Бестужев все ещё стоял с крепко закрытыми глазами. Страшно представить, что он успел надумать в своей голове. Сергей ещё больше пожалел о том, что сделал. Хотелось подойти к нему, втиснуть в свои объятия и сказать, что глупо это - тратить время, когда смерть дышит за твоим затылком и ты ежишься каждый раз, когда она подходит все ближе и ближе. И ещё он ощутил необходимость извиниться за свой трусливый поступок, за ложь, которую он переиначил по-своему и которая убивала их. Зачем нужна ложь, обрекающая их обоих на страдания? - Ты в порядке? - тихо произнёс он, пойдя навстречу возвращавшемуся Михаилу. Стоило признаться, он никогда не был более напуган, чем сейчас. Бледность Бестужева и безмолвие страшили его больше всего на свете. - Да, tout va bien. Мягкий голос принакрыл его дрожащее сердце одеялом, но взгляд, полный какого-то молчаливого отчаяния и боли, снова сорвал с него всё спокойствие, заставив дёрнуться к нему. На щеке виднелась маленькая царапинка от осколка, за которую Муравьёв тут же обещал себя наказать. Но наказания хуже, чем это уже не придумать. Дурак. Какой же он пустоголовый дурак. - Ну, что, доказал? - злость в его голосе была направлена на самого себя, на свою бестолковость. Тысяча "а что если бы" толпились в голове, как повстанцы. Он всего лишь подпрапорщик, а Сергей-то? Какой чёрт его, подполковника, дёрнул на такое безумие. - Доказал, - гордо кивнул Бестужев и посмотрел ему в глаза так прямо и искренне, что Сергею прямо тут захотелось его обнять, предварительно отвесив оплеуху за взбалмошность. - Кому? - Себе. Миша дернул краем губ и придвинулся ближе, к самому уху, задевая его губами. - Только тебе добровольно вверяю смерть свою. Сердце где-то внутри сново разошлось по швам. Он мог умереть намного раньше, чем их революция свершится. Дыхание Миши обдало его ещё раз: - К тому же, я бы не доверил револьвер Каховскому. Будем честны. Сергей ухмыльнулся и скосил взгляд на лохматую светлую гриву, которую так и хотелось распушить, а потом на лицо - в нём всё прошедшее лето с цветами и солнцем. Это и был его Мишель - тёплый, до боли светлый в его тёмном царстве, молодой агнец, не умеющий держать обиду больше двух дней. - Тебе бы тоже я его с трудом доверил, - усмехнулся Сергей, наблюдая за возникающим на лице Михаила негодованием. - Ах так! Честь моя задета, Серёжа. Призываю к... Договорить он не успел. Муравьёв опустил ему руку на плечо в мундире и немного сжал, смотря в глаза, вновь было вспыхнувшие огнём. - Полно тебе, на сегодня доказательств хватит, Миш. Нам нужно поговорить. Бестужев послушно кивнул и вскользь посмотрел на его губы. Снова слишком близко. На виду у всех. Надежда снова промелькнула у него в глазах. Муравьёв отпустил его и улыбнулся так нежно, как только мог. Если бы только он умел больше. ~~~ Они заручились встретиться позже, в той же комнате - спальной Бестужева, под низом которой по обычаю звенели бокалами и тостами. На этот раз всё было по-другому. Подобно револьверу, Сергей отпустил курок, державший чувства и мысли в узде. Всё пошло напропалую. Бестужев смотрел на него по-ангельски, прикрыл за ним дверь, когда он снова воровато вошёл в его обитель. Он ждал его - это было видно по обходительному поведению, по искусанным губам, по нервным движениям рук. Он знал, что Муравьёв все понимает - ведь сам такой. - Серёж... Он развёл руками, пытаясь начать. - Миша, не надо, я сам всё скажу, - Сергей двинулся вперёд, подходя вплотную. Зажженная свеча облекала их двоих в золотистый мрак ночи. - Я подлец, трус и лжец, признаю. Но я хочу сознаться в своих чувствах к тебе. Грешный я, влюбленный. - Бестужев стоял удивлённый, чуть зардевшийся и тут же вскинулся. - Так я тоже, Серёж! Я тоже в тебя... - Обожди, пожалуйста, - Сергей тронул его предплечье, шагнул к нему ещё ближе, путаясь в его бездонных глазах, губах, морщинках вокруг глаз, на лбу от частых улыбок. Сдержаться бы и договорить. - Кроме оного, с Анной мы развенчаны. Не люблю я её, Миша. В тебя одного меня черти влюбили. Или ангелы, не пойму. - Черти, наверное. Да, точно черти. Думает Муравьёв и тянется к его лицу, уходя от всех вопросов в голове, - а на что, а что дальше, что потом с ним будет, с Мишей, когда он сам будет висеть на плацу, а он один останется в ссылке какой-нибудь, - они все сжигали его заживо. Но он пообещал себе, он выстрелил в свои страхи и теперь был готов любить его так, как мечтал. Целует сначала лоб, потом виски, спускается вниз к мягкой коже скул. У Михаила терпения не хватает. Он впивается ему в губы, притягивая за воротник. Губы у него мягкие, непокорные, хмелят побольше крепкого вина. Муравьёв ломается, дышит через поцелуй. Мундир давит своей тяжестью на его душу. С ним он не подполковник, не военный, с ним он простой, свободный, готовый бороться за них двоих, за законы, за государство, в котором бы они жили свободно, за целый мир, за любовь. - Сними. Миша снова тянется за петли, принимается быстро их расстегивать, одновременно покрывая его шею поцелуями. - Серёж, mon cherie, как долго я этого ждал, маялся. Этого мига. Я никогда не был так счастлив, веришь? Мундир уже лежал где-то далеко. Рубаха была расстегнута, надтреснутый голос шептал ему самое важное, что он слышал за всю свою жизнь. - Я всюду пойду за тобой, понимаешь? Понимаешь? Ты моя звезда полярная. Не видя тебя, разбиваюсь, трескаюсь. - Бестужев почти на глазах сходил с ума. - Нет меня без тебя, Серёж, нет. Ты во мне живёшь. Со мною умрёшь. - Мишель... Слишком много привязанности. Слишком много преград. Он хотел верить в эту мечту, как дитя. Пока Бестужев смотрел на него с такой любовью, что Муравьёв только и мог, что вдыхать его запах и умирать в глазах, которых не видывал свет и который так близко дано увидеть ему одному, он и верил. Пока целовал в первый и, быть может, последний раз, мысленно молясь, чтобы таковым он не был, пока раздевал его и гладил кожу, изучая, - он верил каждому ему слову, зная, что обрекает его на сладострастную смерть. Они словно пировали в своей любви во время чумы - пьяные в своих чувствах, горькие в своих тревогах, но оттого ещё более страстно отдающиеся друг другу. - Миша, Мишель... Шептал он надрывно, с щемящей любовью, чувствуя его тело, причиняя сладкую и горькую боль одновременно, сливаясь с ним воедино и попадая то ли в рай, то ли в ад. В полубреду он гладил ему худые ноги, впалый крепкий живот, зацелованную в синяки шею, осыпал нежностями, как только вздумается, любил силой, касаниями, взглядами - делал всё, чтобы доказать, показать, насколько он в нём растворён, обездвижен, как в паутине. Миша же был слаб, послушен, полностью подчинялся и только зарывался головой в подушку, подавляя стоны, не выговаривая ничего, только отдавая всё, что у него есть, не требуя ничего взамен. Это было безумие. Полное безумие, перед которым все государственные дела меркли в своей ничтожности. Он и был весь его мир. Вся его жизнь теперь. Как же он мог с ним проститься так быстро, оставить его тут одного. - Я, - Миша не говорил, а хрипел, посадивши голос. - Я знаю, о чем ты думал, Серёж. Тебя не убьют, не посмеют. А, если... всё же несправедливость воцарится, то я с тобой буду, понял? До самого конца. Давай сейчас просто будем счастливы. И они пытались продлить это счастье настолько, насколько возможно, наслаждаясь телами, голосами, хрипами, стонами. Та ночь была прекрасна, он вспоминал о ней каждую секунду после - и, когда ему было донесено известие о поверженном бунте в Санкт-Петербурге, и в бою, хлещущем кровью и смертью, и в камере, через решётку разглядывая прекрасные черты своего ангела-хранителя, посланного Богом. Всё закончилось быстрее, чем он мог себе представить. Совсем недавно он лежал в узкой кровати, наполненной теплом из горячих тел, обвитых в объятиях, а Миша читал ему случайные строчки из стихов, говорил о том, что скоро взойдёт новая Русь, а он улыбался и соглашался, мечтал с ним, о нём. А сейчас сидел на холодной, сырой земле темницы, со скорбью в глазах смотрел на железные прутья и бледное, испуганное лицо Бестужева, дрожащего, как отстреляный воробей, и пытался успокоить его строками из Библии, молитвами, своей любовью. - ...в любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви. Шептали уста Муравьёва, изжаждавшие воды. И Миша слушал с поджатыми губами, смотря на него таким голым, беспомощным взглядом, что хотелось перегрызть решётки тюрьмы своими же зубами. Кандалы на его руках и ногах сковывали конечности до костей, но, хоть плоть его и была оцеплена, душа была свободна, душа вырывалась навстречу к нему, обнимала, целовала, возвращалась обратно в ту постель, ловила шёпот и воссоединялась, как во сне. А, может, это и было всё сном - и жизнь, и война, и все пролитые слёзы разочарования? Эта мысль одна успокаивала его. - Встретимся, Миша, на свете том, бессмертны будем и предадимся забвению. Ты и я. Души наши будут вместе там, будут же? - Я... не знаю, Серёжа, - Бестужев пытался не плакать, как дитя. Он был совершенно растоптан, не мог думать, говорить, только смотреть на камеру и ужасаться своему положению, с которым можно было только смириться. - Будут, Миш. Слышишь? Будут. Не проиграли мы и не выиграли, и судей во сне этом нет. А завтра утром мы проснёмся и забудем всё, как страшный сон. Выдуманный. Только любовь останется. Наша друг к другу. К стране. К товарищам. Она будет жить. Он убеждал в этом и себя самого, и Мишу. А он всё так же смотрел на него - грустно, подбито, незащищённо. Не хотел умирать он, не верил, не готовился к этому, как Муравьёв, но и не упрекал ни в чём. Только будто бы боялся неопределенности, говорил взглядом – а что там дальше? Он смотрит на него, извиняется взглядом за то, что втянул, за то, что на головах у них будут мешки, а на шее клеймящие таблички - преступники. Преступно ли любить Родину? Преступно ли любить своего ангела? Преступно ли любить? А потом верёвку на шее потуже. Рядом теплится родное тело. Не забыть бы. Встретить его там. Одно имя на потрескавшихся губах... А потом снова кошмар, сверху верёвка рвётся, и он падает куда-то вниз, ломает ноги, в глазах пусто, в лёгких огонь. Он ничего не понимает, никого не видит, и даже сейчас в мыслях только он, ищет рядом с тобой тепло, Мишу. Может, и он упал? Может, он хотя бы выживет? А потом его снова грубо берут под локти, бросают пыльный мешок на голову, когда он крутит головой, чтобы увидеть Мишу. Ему нужно. Он задыхается, мечется, умирает снова и снова, чтобы умереть окончательно. А потом верёвку на шее потуже. И одно имя на потрескавшихся губах...