Two three. No, four, and what is this, a new world?

Январь 2022 г. Капитолий. Денвер. Изолятор минус четвертого уровня. Время в бетонной камере генерала Фостера измерялось не часами, не сменами караула и даже не приемами пресной, безвкусной пищи, которую молчаливые гвардейцы в серых куртках просовывали сквозь узкую щель в бронированной двери; оно измерялось бесконечным, сводящим с ума циклом одной-единственной видеозаписи, транслирующейся на вмонтированном в стену плазменном экране, защищенном толстым слоем пуленепробиваемого поликарбоната. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без возможности убавить звук или закрыть глаза, бывший главнокомандующий Объединенного комитета начальников штабов смотрел, как двое агентов Секретной службы в безупречных черных костюмах входят в Овальный кабинет подземного бункера, хладнокровно достают табельное оружие и всаживают пули в голову Президента Соединенных Штатов Америки, чье лицо в момент смерти искажалось не от боли, а от абсолютного, неверящего ужаса предательства. Выстрел. Падение тела. Растекающаяся по ковру с президентской печатью темная лужа крови. Короткий сбой статики. И видео начиналось заново. Генерал Фостер, человек, чья грудь когда-то была усыпана медалями за кампании, формировавшие мировую геополитику, сидел на голом бетонном полу в измятой, пропитанной застарелым потом тюремной робе, обхватив голову трясущимися руками, в то время как тяжелые стальные цепи, приковывающие его лодыжки к вмурованному в пол кольцу, глухо лязгали при каждом его судорожном вздохе. Его разум, некогда способный координировать перемещения авианосных ударных групп и стратегических бомбардировщиков на нескольких континентах одновременно, теперь съежился до размеров этой крошечной, пульсирующей багровым светом экрана комнаты, где сама концепция воинской чести, присяги и верности государству раз за разом перемалывалась в кровавый фарш на бесконечном цифровом повторе. Тяжелая металлическая дверь камеры с протяжным, ржавым стоном распахнулась, впуская внутрь ледяной сквозняк, пропитанный густым, сладковато-тошнотворным запахом «Пепельной росы» — запахом, который генерал научился ненавидеть больше всего на свете, потому что он всегда предвещал появление того, кто выстроил этот персональный ад. Дэймон Смит переступил порог изолятора. На Архитекторе Ада всё еще был надет тот самый черный, покрытый засохшей грязью и золой тактический плащ, в котором он стоял у вентиляционных шахт комплекса «Рэйвен Рок», и от него исходила такая плотная, подавляющая аура нечеловеческого, абсолютного холода, что температура в камере, казалось, упала на несколько градусов. Он неспешно прошел к центру помещения, остановившись ровно между скованным генералом и мерцающим экраном, заложил руки за спину и позволил своим пустым, расширенным, напоминающим две космические черные дыры глазам впиться в изможденное лицо пленника. — Вы похудели, генерал, — голос юноши прозвучал сухо, монотонно и абсолютно буднично, словно он зашел проверить показания счетчиков, а не навестить человека, чью страну он только что стер с лица земли. — Надеюсь, местный кинематограф не слишком утомляет вашу нервную систему. Я нахожу эту запись весьма поучительной — она прекрасно иллюстрирует тот факт, что любая система, построенная на иерархии и страхе, в конечном итоге пожирает саму себя с головы. Фостер медленно поднял покрасневшие, воспаленные от хронической бессонницы глаза. Его губы дрожали, когда он попытался сплюнуть, но во рту пересохло настолько, что из горла вырвался лишь жалкий, сиплый клекот. — Чего... чего ты хочешь, Смит? — прохрипел старый вояка, звеня цепями. — Пришел насладиться своим триумфом? Твои обдолбанные наркоманы взяли еще один блокпост? Рано радуешься. Митчелл и Макинтайр... они не остановятся. Они перегруппируют силы на Восточном побережье, они поднимут стратегическую авиацию, и от твоего вонючего Денвера останется только радиоактивная воронка. Уголок изорванных губ Архитектора едва заметно дернулся вверх, складываясь в ту самую жуткую, асимметричную ухмылку, которая всегда предвещала крушение чьих-то последних надежд. Дэймон медленно сунул руку во внутренний карман своего плаща, достал оттуда потемневший от копоти и высокой температуры кусок оплавленного металла с выгравированным на нем гербом, и небрежным, почти брезгливым жестом бросил его на бетонный пол прямо к ногам скованного генерала. Фостер опустил взгляд. Это был личный, номерной жетон директора Федерального бюро расследований. — Вы всё еще пытаетесь играть на доске, которой больше не существует, — произнес Дэймон, и в его голосе не было ни капли торжества, только академическая, ледяная констатация факта. — Макинтайр пустил себе пулю в рот на берегах Миссисипи, когда его элитная армия, надышавшись моим туманом, начала с блаженными улыбками вырезать друг другу глаза. А ваш хваленый директор Митчелл вместе со всем Объединенным комитетом, Кабинетом министров и исполняющим обязанности Президента задохнулись в собственных рвотных массах на минус шестом уровне комплекса «Рэйвен Рок», потому что я забил их вентиляционные фильтры перемолотыми трупами их же собственных солдат. Дыхание Фостера сбилось. Он уставился на оплавленный жетон Митчелла, не в силах оторвать взгляд, пока смысл сказанных слов медленно, подобно концентрированной кислоте, разъедал последние несущие опоры его рассудка. Он пытался найти в глазах подростка ложь, попытку дешевого шантажа, но видел там лишь стерильную, математическую пустоту свершившегося факта. — Вашего правительства больше нет, Фостер, — слова Архитектора падали на бетонный пол, как тяжелые, свинцовые гири. — Нет Пентагона. Нет главнокомандующего. Нет приказов, нет субординации и нет резервов. Океан перестал выходить на связь. Ваши Соединенные Штаты Америки официально мертвы, и всё, что от них осталось — это кучка напуганных сепаратистов в Техасе, которые прямо сейчас минируют свои собственные дороги, трясясь от ужаса в ожидании моего прихода. Генерал издал странный, булькающий звук. Его грудная клетка судорожно затряслась, а из глаз, которые не плакали ни на одних похоронах своих боевых товарищей, хлынули горячие, безостановочные слезы абсолютного, тотального краха. Человек, олицетворявший мощь величайшей империи на планете, сейчас ползал по грязному бетону, прижимая к груди оплавленный кусок металла, и рыдал в голос, оплакивая не просто людей, а саму концепцию мира, который рухнул под тяжестью химического безумия одного-единственного сломанного подростка. Дэймон смотрел на плачущего старика без малейшего интереса. Он не чувствовал ни мстительного удовлетворения, ни жалости. Эксперимент был завершен, реактив выгорел дотла, оставив после себя лишь горстку бесполезного пепла. — Вы можете продолжать смотреть эту запись, генерал, — тихо сказал Левиафан, разворачиваясь к выходу, пока на экране Секретная служба в тысячный раз нажимала на спусковые крючки. — Но теперь вы знаете, что за пределами этой камеры вас никто не ждет. Добро пожаловать в вечность. Тяжелая металлическая дверь с лязгом захлопнулась, навсегда отрезая последнего живого генерала старого мира от реальности и оставляя его наедине с бесконечным цифровым циклом предательства и собственным, окончательно расколотым разумом.