История одной восхитительной лютни

Геральт шел по следу куролиска уже второй час. Тварь была ранена сыном крестьянина, который нанял его, так что идти по запаху крови, и изредка появляющимся на сухой земле следам, было не трудно. Все усложнялось тем, что ослабленный куролиск сильно петлял, иногда делая гигантские крюки. — Хм, а это интересно, — пробормотал ведьмак. Чем дальше он заходил, тем сильнее различал какой-то запах. — Черт, неужели беременная самка? Не хорошо. Это несколько меняло дело, потому что хуже разъяренного куролиска, может быть только разъяренная беременная самка куролиска. И выглядит ещё паршивее. Но от этих радостных дум Геральта отвлёк новый запах. Запах отполированного дерева. И струн. Лютик, мать его. И как в самых драматичных историях ночь разрезал душераздирающий крик. Ведьмак, разумеется, оценил бы драматичность момента, если бы не был так занят спешным передвижением к источнику крика. — Ты! Мерзкий, отвратительный выродок! Ты хоть знаешь, как она дорога мне? Ты буквально раздавил любовь всей моей жизни! — послышался звук, очень похожий на пинок. — Ты! Омерзительный монстр! И не надо щёлкать на меня своим клювом! — Лютик был так разъярен, что Геральту на какую-то долю секунды захотелось посмотреть на это противостояние. Он бы сказал, что шансы в этот момент были равны. Если бы взглядом можно было убивать. Ещё мгновение, и вместо руки, которой ведьмак оттолкнул Лютика, куролеск цапнул бы одного идиота-барда за шею. — Зараза, — выругался белоголовый, он чувствовал, как хрустнула кость и теплая кровь хлынула по руке, как слова из Лютика в его лучшие дни. Ладно, бывало и хуже. Поворот, удар, ещё удар, Аард, удар, уклонение, поворот, Аксий и последний удар в череп. Дело сделано, кровавые доказательства в кармане. Во время своих замечательных пируэтов ведьмак контролировал свою злость. Во время вырезания внутренностей куролеска белоголовый почти удерживал свою злость. — О, боги, Геральт! Посмотри! Моя лютня! — бард упал на колени перед своим инструментом, точнее перед тем, что от него осталось. А вот теперь злость достигла своей вершины на горе злобности. — Лютик. — прорычал ведьмак подходя к барду. — Я знаю, тебе тоже больно, да? — бард пытался собрать все кусочки инструмента, вытаскивая некоторые из-под хвоста чудища. — Лютик, твою мать. Какого хрена ты забыл в пещере у куролеска? — теперь Лютик всё-таки уловил яростный тон. И определенно испугался бы, если бы был кем-то еще, а не безбашенным бардом с необъемным доверием к одному конкретному ведьмаку. — Я? Я собирался переночевать. Не хочешь же ты, чтобы я валялся под открытым небом, когда есть такая замечательная пещера? — Геральт учуял то, что ему следовало бы учуять с самого начала — запах алкоголя. — Лютик, ты же помнишь, что мы с тобой говорили про пещеры? — устало в который раз спросил ведьмак, потирая глаза рукой. — Никогда не спи в пещере, если не осмотрел каждый ее уголок! — продекламировал бард голосом очень похожим на голос ведьмака. — И? — Ну, я посмотрел. И там что-то ворчало. Я подумал, что чуть-чуть посижу, передохну, а потом пойду, открываю глаза, а эта тварь уже жуёт мою лютню! — во время своего эмоционального рассказа он пьяно покачивался и норовил улететь на свидание с твердой землей. — И что по твоему я должен был делать? — Бежать? Или, если уж на то пошло, не шататься по лесу пьяным в стельку, — ответил ведьмак, предупреждая очередное свидание с землёй, вовремя подставленными руками. — Пьян? Я тревз! Тверз. Трезв! Кааааак стеклышко! — кивнул головой в подтверждение своих слов. — И что, я по твоему должен был бросить мою единственную верную мне подругу? — Да. И от тебя несет аж с края леса. Мне даже сначала показалось, что куролеск утащил пару бочек эля. — Неееет, хе-хе — пьяно усмехаясь, бард ткнул ведьмаку пальцем в щеку. — Ты только сейчас почувствовал, что я пьян. Как мило, — он сделал щенячью мордашку, но продолжил уже серьезно. По крайней мере настолько серьезно, насколько позволяло его состояние. — Я знаю когда ты врешь. Последнее высказывание Геральт предпочел пропустить мимо ушей, почти потащив на себе пьяного идиота подальше от вонючей туши. — Подожди! Лютня! — со скоростью, которой не ожидаешь от человека в состоянии крайне близкому к «если сейчас будет плоскость, я на ней усну», Лютик кинулся обратно за инструментом. Аккуратно завернув его в свою куртку, бард вернулся. — Твоя рука! — бард только сейчас заметил. — Она вся в крови! — По твоей милости, — пробурчал Волк. — Ой, да брось, шрамы красят мужчину, — хохотнул Лютик. — Ты же не умрешь? — вдруг испугался он. — Один из нас определенно умрет, если ты сейчас же не замолкнешь. — Я тоже по тебе скучал, Геральт! Они нашли более безопасную и менее вонючую пещеру где и решили переждать ночь. Пока Геральт возился со своей рукой и разводил костер, Лютик что-то бормотал себе под нос, поглаживая лютню. — Спасибо, — отвлекся от своего инструмента бард, когда рядом уселся ведьмак. — В следующий раз выбирай пещеры получше, — буркнул Геральт. Действие эликсиров заканчивалось, а боль приходила, и это не самым лучшим образом сказывалось на настроении ведьмака. — Зачем ты потащил с собой лютню? Ты ведь понимаешь, что ее уже не починить? — Я ее похороню, — ответил бард тем тоном, которым он вообще почти никогда не пользовался — тоном не терпящим пререканий. — Как скажешь, — белоголовый наблюдал, как Лютик укладывает лютню в самый надежный угол, укутывая своей курткой со всей сторон. — Я собираюсь спать, — объявил бард, подныривая под руку Геральта и устраиваясь поудобнее.  — Так… — напрягся ведьмак, он, конечно, доверял Лютику, но вторжение в его личное пространство было несколько излишним. — Я пьян, мне холодно, и я не собираюсь от тебя отлипать. Войди в мое положение! Я только что потерял члена семьи! — он поближе придвинулся к белоголовому, вполне надежно оплетая того конечностями. Или не было. — И нагло этим пользуешься. — Что делать, времена такие, — Лютик помолчал, устраиваясь поудобнее, — Ты терял свои мечи когда-нибудь? Не в смысле потерять, а ну ты понял, — Он взмахнул рукой как будто это было объяснением. — Да, — Ну, вот. Началось. — И? — он вопросительно поднял брови, привствавя, чтобы заглянуть своей новой подушке в глаза. — Что и? Хоронить я их не хоронил, если ты об этом. — Мечи это же буквально часть тебя! — И? — Ну не знаю! Ты же должен что-то чувствовать по отношению к ним! И даже не смей заикаться что-нибудь про бесчувственных ведьмаков! — предупредил бард. — Я отношусь к ним как к инструменту, который позволяет мне не умереть и заработать на жизнь, — Геральт несколько лукавил, но барду не обязательно знать как он в 15 лет переживал, сломав свой первый меч. Да и над всеми последующими тоже. — Пф, храни себе дальше свои тайны, ведьмак! — бард улегся обратно. — Я вот не скрываю, как искренне я любил свою лютню! — Геральт знал, что заявление Лютика, о его желании спать приведет к разговору на добрую часть ночи, и приготовился к неизбежному. — Вообще-то, это длинная история, я уже вижу тень заинтересованности в твоем лице, не нужно отнекиваться, — ведьмак уже даже не пытался. — Так вот. Начало этой несомненно трогательной истории произошло в те далекие времена, когда я молодым, ничего не смыслящим юнцом, постигал великие знания предков в Оксенфуртской академии. В один довольно пасмурный, кстати, день начала осени, вдохновение велело мне вместо несомненно нужного, но скучного изучения подсчета налогов отправится к Аапо… — То есть ты просто прогулял лекцию, — ухмыльнулся Волк. — Был вынужден подчиниться порыву вдохновения, — утвердительно кивнул Лютик. — Да. Так вот, отправился я к Аапо — это торговец музыкальными инструментами. Лучшими на Континенте между прочим! И там, среди флейт и трамбонов я увидел ее. Единственную и неповторимую, мою лютню. Плавные изгибы ее корпуса идеально подходили к моим рукам, лучше любой очаровательной девы, с которой мне доводилось провести ночь, а струны были настолько совершенны, что едва услышав звучание я не мог выпустить их из памяти. Они врезались в мою голову настолько крепко, что я до сих пор слышу их переливы, когда вспоминаю. — Это от алкоголя в голове шумит. Говорил же я тебе не напивайся так сильно… — ведьмаку определенно понравилась кислая мина барда в этот момент, но Лютик сделал вид, что ничего не слышал. — Я упрашивал Аапо продать ее мне если не по чуть сниженной цене, то позволить выплачивать цену постепенно, разумеется с процентами. Мы проторговались до ночи, но купец был неприступен. Единственное о чем мне удалось с ним договориться — не продавать это чудо кому-то другому. Как можешь догадаться, слово он сдержал. Я долго и упорно копил, я учился днем и работал по ночам, выступая со старой отцовской лютней в корчмах и иногда на вечерах у состоятельных оксенфуртцев. Я даже ни разу за те два месяца не провел ночь с девушкой… — Верится с трудом, — не удержался Геральт. — Ведь мои мысли принадлежали ей одной. Мне многим пришлось пожертвовать, чтобы иметь возможность разделить жизнь с единственной и несравненной. К сожалению, тогда у меня было не так много баллад собственного авторства, поэтому работать приходилось не только голосом, но и руками, — Лютик пустился в воспоминания, вертя в пальцах медальон с волком. — Я помогал одному корчмарю в особо напряженные дни с обслуживанием, торговался для другого корчмаря на рынках, продавал какие-то дряхлые книги какого-то еще более дряхлого старьевщика. Он заплатил мне в два раза меньше, чем обещал, урод! О, и еще я помогал одной очаровательной кухарке из Новиграда с поставкой рыбы. До сих пор терпеть не могу этот гадкий рыбный запах, — бард забавно сморщил нос. — Мне как-то даже пришлось подраться с одним из рыбаков, потому что он никак не соглашался на мою цену. Если хочешь знать, я вышел из этой битвы победителем! — Неужели? — Возможно какую-то роль сыграла прибежавшая на шум стража, — признался Лютик. — Насколько я понял, этот рыбак не совсем дружил с законом, но я уверен, стража всего лишь больше уверила негодяя в моей правоте и победе. Так вот, после долгих лишений и тяжких трудов я наконец обрел свое счастье. Разумеется, она, как и все женщины с характером, не сразу полностью отдалась мне. Немало бессонных ночей провел я, пытаясь найти идеальное звучание, но результат окупил себя сполна, — руки барда порхнули по воздуху, как по лютне. — Как только мы начали выступать дуэтом, мой заработок свободного барда увеличился, а слава о наших балладах разнеслась по всему Оксенфурту и окрестностям, — Геральт фыркнул. — После выпуска из академии мы провели чудесное время разъезжая по селениям и городкам, давая простым работягам насладиться прекрасным. Правда, их больше вдохновляли похабные песенки или игра под названием «попади гнилой едой в барда». — Помнится мне, когда мы встретились, у тебя была другая лютня, — отвлек ведьмак юношу от неприятных воспоминаний. — Как мило, что ты помнишь. Да, — лицо Лютика помрачнело. — это грустная часть. Как во всех историях о любви, между возлюбленными возникают преграды, которые они не в силах преодолеть — так случилось и с нами. Я не знаю, была ли это воля случая или виновата моя собственная безответственность, но после особо хорошего выступления в одной деревне, где я компании благородных с первого взгляда людей, рассказал о невероятных качествах моей красавицы. Боюсь, упоминание лавки Аапо возбудило в их сердцах алчность, и когда я пошел, понадеявшись на безопасность от заходящего солнца, во вторую деревню искать благодарной публики, компания этих господ нагнала меня и разлучила нас с моей душой. Естественно, я дрался с ними как в последний раз в жизни, но их было больше, да и мечей у них тоже было явно в достатке, чего нельзя было сказать обо мне. У меня даже шрам остался на плече после нашего сражения! — похвалился он. — Увы, когда я почувствовал в себе достаточно сил, чтобы пуститься в погоню, разбойники были уже далеко. И мне ничего не оставалось, кроме как отправиться на поиски новой лютни, которую встретил ты. Разумеется, та лютня хоть и была хороша, но она никогда не была так восхитительна как эта. Но что мне было делать, ведь бард без лютни как… как… — Как ведьмак без меча? — попытался Геральт. — Да! Ну, а дальше ты знаешь. Я встретил тебя, ту лютню сломали эльфы, подарив взамен отличную, но не восхитительную, и с ней я пережил немало приключений. Потом была та история с драконом, я отправился дальше и вот мы здесь, — как-то смято закончил Лютик. Видимо, ему все еще болезненно давались воспоминания, связанные с тем драконом, хоть Геральт и извинялся. Даже не один раз! — Так как она вновь оказалась у тебя? — нет, ведьмаку не было интересно, что вы. Он просто пытался быть вежливым. Ага. Да. — Ох, точно! Самое удивительное я и не рассказал! — хихикнул бард. — Это случилось совсем недавно, где-то с месяца полтора тому назад. Я выступал в деревне неподалеку от Велена и встретил там очаровательного торговца. Мы разговорились, и ему вспомнилось, что недавно он выкупил у какого-то бродяги замечательную, правда чуть потрепанную лютню. А бродяга этот нашел лютню в разбитом лагере разбойников, орудовавших под Новиградом. Ну, я согласился посмотреть на нее, я, конечно, не думал, что встречу Ее, но мне было любопытно. Ох, Геральт, если бы ты был там! Я узнал ее с первого взгляда! Мы оба были старше, жизнь потрепала ее так же как и меня, но наша любовь никуда не исчезла. Она все так же по родному идеально легла в мои руки, в звук ее струн не сравнится ни с чем, что я когда-либо слышал от других инструментов! Мы провели с ней всю ночь заново узнавая друг друга и привыкая к переменам. Я привел ее в порядок, и даже съездил к постаревшему Аапо, чтобы заменить пару струн, но в общем она осталась все той же неповторимой и удивительной. До этого дня. До дня, когда я потерял часть себя опять из-за своей же глупости, — горько закончил бард. Ведьмак часто слышал истории Лютика, о его похождениях, но редко когда удавалась послушать про самого Лютика. Геральт обнял барда покрепче, успокаивающе поглаживая по спине. В меланхоличной задумчивости они уплыли в мир снов и иллюзий, а на рассвете похоронили лютню под цветущей вишней.