Псевдоиисус

«Вы красавец» — звучало уже почти каждый день и черт ведь дернул Ставрогина тогда обернуться, повестись на искренние речи. Верховенский теперь был рядом буквально всегда: приходил с рассветом, как гром и уходил с тем же гордым раскатом по небу и яркой молнией где-то в мозгу Николая лишь под закат, когда рыжие облака плавно плыли, как парусники по темнеющему небу. Верховенский — как вестник, как ворон на ветви у окна, принесший в своем клюве беду. Верховенский — как свежая роса, как первый луч солнца, как вкусный запах макового поля — привычный. Верховенский — как топкое болото, кажущееся чистым морем. Верховенский петлей затягивался на шее Ставрогина, касаясь своим гремучим хвостом темных волос и все не переставая шептать: «Вы — мой Бог!» Да какой уж тут Бог? Псевдоиисус разве что… Человек возомнивший себя выше людей и людских жизней, да даже выше самого себя. Чистое, кровоточащее самолюбие и бабочкой порхающая адекватность, тоже проживающая всего 10 несчастных дней… Черная бездна уже давно смотрит на Ставрогина, крепко схватив того за шею и притягивая к себе для последнего поцелуя. Дальше не будет дороги другой, если лезть в пекло, так с головой и Николай понимал и даже принимал это, каждый раз решаясь на очередную свою ошибку. «— Вы мой Бог, Ставрогин! — однажды произнес Пьер и вместо обычного смешка получил пощечину. Хлесткую, звонкую, болью отдающуюся в любящем сердце. Так унизиться пред кем-то и быть им же отвергнутым, кажется, колесо сансары дало сбой или же напротив играет свой бой. Но уже поздно бить в набат. Для обоих все предрешено, наверное, из этих раздумий Верховенский тогда продолжил, держа ручкою красную щеку, — Отчего же Вы не любите меня? — в глазах по обычному наглых, высокомерных, бесовских блеснула горечь. — Отчего мне, Вас, — высказал тогда Николай, сжимая набалдашник своей трости, — Любить? И ведь надо было видеть те глаза напротив: Верховенский готов был зареветь. Прямо сейчас, в ногах Ставрогина, кусая свои пальцы лишь бы не закричать. Голубые в крапинку зелени глаза наполнились прозрачной, мокрой пеленой, реснички чуть дрогнули, а губы сильнее сжались, превращаясь из тонкой в невидимую, телесную нить. Николай тогда явно помнил, как в сердце его гниющем затрепетало восхищение. Он понял — одно его слово, любое, движение какое и Верховенский меняется тотчас. То в слезы бросится, то в пляс, то горячкой выпалит свое восхищение. Жалкий песик у ног шикарной дамы в белом бальном платье, танцует и пищит, желая лишь одного — ласки и может быть любви. Забавно, — подумал тогда Ставрогин и ушел, оставив Петра со своими разбитыми о камни мечтами одного.» — Отчего, — Ставрогин потирал ткань двумя подушечками пальцев. Шершавый, льняной лоскуток приедается и кожа почти ничего не чувствует, — Любить меня? — перед ним стоит микроскоп, на своем месте лежит черный мотылек и разложены по столу инструменты. Ставрогин смотрит на линзу, под которой расположилось бездыханное тело мотыля и чуть хмурит брови. Николай пытается разобраться в том, что не имело для него ранее смысла. Признание в любви? — Очень хорошо. Проглотить и забыть, потешить себялюбие разве что еще… А теперь чаша наклонилась в другую сторону и полетел Шалтай-болтай вниз. — Не понимаю, — Ставрогин подносит пальцы к сжатым плотно губам и выдыхает. За что можно любить уродливого внутри, снаружи — прекрасного принца? За ласковые, лживые речи? Так он их никогда не произносил другу… Разве что однажды за что-то похвалил, но разве этого достаточно, чтобы стать не то, чтобы Богоподобным, а самим Богом… Человекобогом. За чин, за деньги? Из-за корысти? Нет, Верховенский подлая дрянь, но не настолько… Все же паразиты тоже имеют совесть. За что же тогда? — А точно- точно, — Ставрогин грозит пальцем мечущимся в банке бабочкам, словно те в чем-то виноваты, а затем смеется, — «Вы красавец», — цитирует Ставрогин. Неужели тот полюбил его за лицо? — Все равно не понимаю, — он мотает головой и кидает ошметок ткани на стол, тот летит осенним листом и скользит о край стола, падая дальше — вниз. Мужчина потирает уставшие глаза и лишь сейчас обращает внимание на время. Вечер, если быть точнее, то ровно час до ухода Петра. Теперь все расписание, нет, вся жизнь поделилась на «Приход Петра» и «Уход Петра». Что между этими событиями происходит — каждый раз загадка, но вечно лишь одно: восхищения Петра. Оглядев трость у стола, Николай берет ее в руки и оперевшись, встает. Огонь небольшой свечи дергается и снова встает на месте, привлекая к себе внимание маленького белого мотылька, отчаянно танцующего самбо и едва обжигая свои тонкие крылышки. Вообще, если так рассудить, то Верховенский чем-то похож на это насекомое, Ставрогин же пламя. Оба — два несоединимых элемента одной природы. Бестолковый мотылек тянется к огню, тому остается лишь холодно принять и сжечь до тла, может быть даже так и не заметив никогда… Ставрогин прихрамывает и опираясь на трость, доходит до двери на выход из собственной комнаты. — Николай, — дверь открывается у самого носа Коли и тот немного отшатнувшись, видит перед собой знакомое, к сожалению, лицо Верховенского. — Ах, Петр, — Ставрогин приходит в себя и чуть улыбается, — Вы вовремя! Кажется, молодой человек не ожидал такого радушия? — О чем Вы? — спрашивает Петруша, хлопая невинно глазками. — Не хотите ли отужинать со мной, скажем… В лесу? — черноволосый дергает головой, чтобы поправить упавшую на лицо прядь. — С Вами? — уточняет снова Петр, в глазах мелким бесом искрится радость, — Составить Вам компанию — конечно! Ставрогин лишь кивает и ждет немного, пока Петр догадается отойти с прохода, лишь затем хромая, ступает вперед. — А позвольте узнать, — маячит сзади Верховенский, чуть ли не прыгая по ступеням. — Извольте, — отвечает Николай, останавливаясь у кухни и отдавая приказ собрать ужин в корзину и лучше всего немного: бутылочка вина и пару бутербродов. — Почему именно в лесу? — Свежий воздух, Петр, — натянуто улыбается Ставрогин и передает собранную корзину в руки нигилиста. А на улице правда свежо, даже слишком хорошо. Наверное, лишь из-за этого стоит любить свою жизнь, во всяком случае так иногда думает Николай. Правда, в последнее время он все меньше думал о верёвке, все больше о надоедливом Петре, даже если тот не хотел — Петр заставлял. Он был рядом чаще, чем собственная тень Ставрогина. Трудно не привыкнуть к этому: утром просыпаться от влюбленного взгляда и теплых слов, завтракать в компании матери и Петра, гулять в компании Петра, выслушивая тирады о его чувствах, иногда случались и молчаливые прогулки, смотреть, изучать бабочек под болтовню Петра, как под радио и наконец засыпать с теплыми пожеланиями благих снов. Ветер легко обдувает уставшее лицо Ставрогина и тот прикрывает глаза, наслаждаясь. — Николай Всеволодович, идемте, — тишину снова прерывает голос Петра, — Не стойте там. Вздыхая, Ставрогин сдвигается с места и нагоняет довольного Верховенского. Как ни странно, но всю дорогу он молчал, а Николай с любопытством наблюдал за ним: то улыбнется и опустит глаза в пол, закусывая нижнюю губу так мило и даже пошло, то вдруг покраснеет, а затем нахмурится и снова улыбнется. Весь спектр эмоций Петра, кажется, отражался сейчас на его лице и Ставрогин дивился: «Неужели любовь к кому-то может настолько обезумить человека?» — Разведите костер, Петр, — просит Николай, как только они оба приходят на опушку. Сам же он ногой примял траву и уселся поудобнее возле дерева, чтобы облокачиваться спиной. Петр тем временем умело развел маленький костерчик и сел рядом, не слишком, но Ставрогину и этого хватило, чтобы почувствовать дискомфорт. Снова на его личное пространство посягают, но уже через минуту он успокоился. — Скажите, Петр, — неприлично, некультурно пить прямо из горла, но бокалов они не взяли, потому Ставрогин с легким причмокиванием лакал красное сухое из тонкого горлышка темной бутылки, — Почему Вы любите меня? — Даже тепло костра или вино не пьянило Ставрогина больше, чем сладостные речи Петра. Да, иногда он признавался себе, что готов слушать этот бред часами, может даже ему хотелось заставить Верховенского встать на колени… — Я, — краснея то ли от вина, то ли от стыда мяукнул Петр, — Я Вас люблю — да! — Подтверждает он, словно без его слов этого не было понятно, — Но разве можно любить за что-то? — нигилист забирает из рук Ставрогина вино и не вытирая горлышко отпивает, а затем долго облизывает губы, пытаясь понять какой Ставрогин на вкус, но вино все перебивает и русоволосый недовольно вздыхает. Подобная сцена, как спускной рычаг для Ставрогина и он уже больше не может терпеть. Его и без того подкосившуюся крышу срывает окончательно. Он быстрым движением хватает Петра за волосы на затылке и рывком притягивает к себе, к своим губам, целуя чужие настойчиво и грубо. Петр не смеет шелохнуться. Широко распахнув голубые глаза, он смотрел на Ставрогина, чувствуя губами чужие и млея от этого еще больше. Неуверенно приоткрыв рот, он стал отвечать на поцелуй, стараясь превратить его в более нежный. Но это поединок волка с ягненком. Здесь обязательно хищник, здесь обязательно жертва. Ставрогин кусает чужие губы, чуть оттягивая нижнюю и снова целует, запуская язык в рот Верховенского и исследуя его там. Петя стонет от такого напора и поддается вновь, расплавляясь, как шоколадный сырок на солнце, в объятиях Коли. — Раз любишь меня, — начинает Ставрогин, больно повалив Петра на лопатки, — Значит, тебе понравится, — Он срывает с Петра штаны, следом и трусы, заставляя того залиться краской, что в ночной темноте и мягком теплом свете огня смотрелась еще насыщеннее, еще прекраснее. Ставрогин облизывается и медленно снимает ботинки с Петра, оставляя того лишь в носках и мятой, уже грязной рубашке. — Николай, — Щебечет Петр, закрывая лицо в смущении, а затем сжимается весь, скрещивая ноги в попытке «спрятать» наготу, как только слышит звон ремня и шуршание ткани, — Коль, — повторяет Петр, испуганно выдыхая и все же убирая руки от лица, чтобы посмотреть и только сильнее краснеет. Ставрогин рычит вместо ответа и с силой разводит чужие ноги, понимая насколько те тонкие. Вообще сейчас он не может отличить Петра от ангела и вдруг считает себя богохульником, растлившим нежное дитя Божье. Заводит. Какие могут быть муки совести, когда Петр до кипение крови в венах раздражает и до потери сознания манит? Николай подставляет головку члена к сфинктеру и на выдохе входит полностью, в ответ слыша недовольный вскрик. Петру явно больно и Ставрогин это понимает, пожалуй, это отчасти тоже его возбуждает. На пару секунд все же приходится приостановиться, чтобы дать тому привыкнуть. Светлая грудь часто вздымается вверх, а рот Петра до неприличия красиво приоткрыт. — Молилась ли ты на ночь, Дездемона? — рыком выходит из уст Ставрогина и не успевает Петр что-то ответить, как сильные руки ложатся на горло и сдавливают его. Николай снова начинает двигаться, слушая глухие хрипы и даже тихие стоны в ответ, сначала лишь боли, чуть позже — видимое наслаждение. Верховенский красивый. Особенно, когда вот так по-наглому раскрыта его пошлая натура. Пальцы сильнее сжимают горло, надавливая на кадык, а Ставрогин продолжает наблюдать и кажется, совсем сходить с ума в этой чертовщине собственной воли. — Коль, — хрипит осипший Петр, но тот не слышит его совсем. Что же, Отелло, ты творишь? Ставрогин доводит и себя, и Петра до исступления и кончает куда-то на траву. Руки с горла он так и не убрал, продолжал сжимать тонкую шею, словно стараясь сломать ее. — Все, — скорее самому себе говорит Ставрогин и убирает руки с горла, чтобы прикрыть Петра. Ему сейчас не очень важно, как себя чувствует тот, кого он буквально изнасиловал. Сейчас он удовлетворен, но вместе с тем и устал, спать хочется смертельно и Николай не заботясь о Петре отворачивается к дереву и опираясь на него засыпает.

Вот, вот причина — вот причина, сердце! Не назову я вам ее, о звезды, Безгрешные светила… Вот причина! Но не хочу пролить я эту кровь; Я не хочу царапать эту кожу Белее снега, глаже изваяний Альбастровых, но умереть ей должно.

С первыми лучами раннего солнца Ставрогин приходит в чувства и кажется, полностью просыпается, но открывать глаза не спешит. Костер давно сгорел и потух, оставляя после себя раскаленные угли.

Да, умереть. Иначе и других Она еще обманет в этом мире. Задуть свечу, а там… Задуть свечу? Когда тебя, мой огненный прислужник, Я загашу, то, если в том раскаюсь, Могу опять зажечь; но загасив Светильник твой, чудесное созданье, Прекраснейшей природы образец, Найду ли где я пламя Прометея, Чтоб вновь зажечь потухший твой огонь?

— Петр, — шепчет Николай. Все-таки непривычно просыпаться, когда тебе не шепчут на ухо «Доброе утро», да еще и после того, как ты доставил тому удовольствие, — Верховенский! — Ставрогин открывает глаза и хмурится, ведь не получил ответ. Но и теперь тишина.

Я не могу, сорвавши розу, снова Ей жизнь вернуть! Она Должна увянуть. Так упьюсь же ею, Пока она не сорвана еще. О, сладкое дыханье! Правосудье Само бы меч сломало пред тобой. Еще, еще… О, будь такой по смерти! А я тебя убью. Еще, последний раз! О, сладкое и страшное лобзанье!

Николай молчит еще пару секунд и вглядывается. Петр не шевелится, тогда Ставрогин, верно решив, что тот нагло спит, сам подползает к нему, дабы разбудить. — Петь, — в сердце его закралась тревожность. Он осматривает посиневшие следы от пальцев на шее Петра и в ужасе выдыхает, — Петя, — он хватает его за плечи и трясет. Бестолку. Ни открытых глаз, ни недовольных фраз, ни попыток вырваться, — Верховенский! — будто криком можно что-то исправить, — Господи, — произносит атеист, осторожно положив Петра обратно на траву и взяв его запястье, начиная отсчитывать пульс, — Нет, — лицо исказилось в немой боли, — Нет, пожалуйста, — молит Ставрогин вновь, не найдя пульса. Он подносит руку к носу Петра и замирает, надеясь уловить дыхание, — Нет, нет, нет, нет!

Я плачу! Как ужасны эти слезы! Моя печаль — печаль небес: она Карает все, что любит…

Губы Ставрогина изгибаются вниз и сжимаются, сдерживая не то вой, не то всхлип. Петр мертв, лежит, не шевельнется, как в могиле… Николай смотрит на него с нарастающим ужасом. — Нет, -воет Ставрогин, держа Петра за талию и спину, прижимает к себе словно дитя и рыдает в его плечо. Бог потерял своего создателя, поздно осознав свою привязанность. Последняя жертва кровавого Бога была преподнесена им самим.