oh, baby, come take me

Юнги до сих пор не понимает, как вообще согласился на это. Да, возможно, в его голове проскальзывали мысли о шибари, но чтобы вот так вот сразу его перевязали — нет. Но у Чонгука большие жалобные глаза, как у маленького оленёнка, день рождения и "ну же, малыш, ради меня" сладким голосом. Мин проёбывает в этом бою слишком быстро. И вот сейчас за спиной Юнги брюнет достаточно туго стягивает два конца верёвки, закрепляет в крепкий узел и поправляет нехитрое плетение в нужных местах. Чон — эстет и перфекционист, и всё должно выглядеть так, чтобы эти два составляющих ликовали внутри. Блондин пытается немного пошевелиться, но бондаж крепко сковывает его руки, ноги да и тело в целом. Различные узлы оплетают от ключиц и плечей до середины бедра, в некоторых местах сильно впиваясь и натирая нежную кожу. Чонгук, конечно, пытался сделать всё максимально аккуратно, но всё же не расчитал силы, перетянув чуть сильнее, чем стоило. Но Юнги, кажется, мазохист и ловит какой-то необъяснимый кайф от этого. — Ты в порядке? — заботливо интересуется Чон, мягко оглаживая узкую спину, на которой так безбожно красиво контрастирует чёрная верёвка. Мин лишь кивает, сдавленно выдыхая, потому что, во-первых, в отличие от него самого брюнет всё ещё в одежде, а, во-вторых, тот так долго и настырно лапал его, что член предательски встал. Юнги, придерживаемый Чоном, послушно опускается на колени, судорожно облизывая губы и боясь опустить взгляд вниз, где, он явственно чувствует, так безбожно сильно стоит, что пиздец. — Такой чувствительный малыш, — Чонгук нагибается, оставляя на раскрытых розовых губах мягкий поцелуй, — Что насчёт этого? — он тянется к тумбе, хватая широкую атласную ленту пудрового цвета, и машет ею перед светло-карими глазами, — Я хочу, чтобы мой подарок был, как настоящий. Мин смотрит на кусок ткани в чужих руках, а после поднимает взгляд наверх, упираясь им в тёмные омуты. В его собственных глазах плещется бесконечная преданность вперемешку с желанием, топлёным молоком растекающимся по телу. Брюнета от такого ведёт — Юнги весь его. До подрагивающих кончиков пальцев, до трепещущих ресниц, до стоящего члена, трогательно прижимающегося к животу. Чонгук убирает высветленные пряди с чужого лба, откидывая назад, на что Мин доверчиво льнёт к его ладони, слабо прикрывая глаза. И раскрыть ему их не дают: поверх опускается мягкая ткань, лишая зрения. Блондин тихо хныкает, потому что смотреть явно есть на что, а его так ужасно лишают прекрасного зрелища, что уже начинает всплывать в туманной голове. Он не видит, но отчетливо слышит, как Чонгук расстёгивает ремень, а затем ширинку своих брюк. Из-за отсутствия зрения и тактильных ощущений все остальные чувства обостряются до предела, и Юнги почти боится дышать, потому что от представления в голове картины перед собой становится как-то совсем не по себе. По щеке медленно скользит что-то твёрдое, горячее и немного влажное, и, блять, если это то, чём он думает, то пиздец, потому что: — Боже, — сорванным шёпотом вырывается у блондина, когда это "что-то" касается его губ. Приятная тяжесть давит на кожу, и Мин высовывает язык, чтобы почувствовать в полной мере. И он соврёт, если скажет, что сосать члены — это не круто. Потому что это охуенно. Юнги уветливо выцеловывает влажную головку, а языком усердно трёт уздечку, чтобы поймать такой красивый мелодичный стон сверху, что глаза на обратную сторону. Чонгук давит большим пальцем на нижнюю губу и проникает членом в узкий раскрытый рот. Блондин послушно расслабляет глотку, позволяя сразу же толкаться так глубоко, насколько это вообще возможно, но не учитывает одного: Гук тут же выходит обратно. — Какого ху... — Юнги вмиг затыкают обратно. — А вот такого, — венистый член заскальзывает за щеку, оттягивая кожу, чувственно трётся, и большая ладонь мёртвой хваткой впивается в волосы на затылке, заставляя склонить голову вбок и вниз так, чтобы щека оттопырилась почти до боли, а слюна, никак и ничем не удерживаемая, потекла по подбородку. Чон вновь покидает горячий и влажный рот, тянет минову голову ближе к себе и притирает губами к эрегированному члену. Пошло, влажно и так, блять, сладко. Мину очень хочется взять в рот, но единственное, что ему позволяет брюнет, — пускать слюну и водить губами по стволу. Юнги пытается поймать ртом член, но получает лишь шлепок головкой прямо по губам и резкий рывок за волосы назад. Он тихо охает и выгибает спину, пытаясь ослабить давление, но это только больше раззадоривает брюнета, неожиданно толкающегося на всю длину до упора в глотку. Мин давится, хрипит, пытается отстраниться, но его возвращают обратно. — Не рыпайся, сладкий. Разве это не то, чего ты хотел? — Чонгук выходит до конца и вновь засаживает так, что блондин носом утыкается в лобок. Его почти всегда милый и чудесный Гуки в этот момент такой сильный и властный — даже не верится, что это один и тот же человек. Сейчас он дерёт минову глотку как не в себя, тянет до боли волосы, не заботясь о состоянии парня, сидящего на коленях и скользящего ими по ковру, стирая кожу, и, кажется, не замечает ровным счётом ничего, кроме вожделения, покалывающего маленькими иголками всё тело. По подбородку Юнги стекает слюна, толстыми нитями капая на пол, челюсть онемела, скулы сводит, а горло жжётся точно так же, как и глаза за лентой. Видеть такого блондина тяжело, хоть и приятно. Чон покидает тёплый мокрый рот — за членом тянется слюна, которую брюнет поддевает пальцами. Чонгук быстро надрачивает, пытаясь как можно скорее получить желанную разрядку, потому что смотреть на то, как Мин, весь раскрасневшийся, с алыми губами и сбитым дыханием, захлёбывается слюнями и смазкой, кое-как удерживая себя в сознании, — невозможно. Так, блять, невозможно, что всё тело судорогой сводит: Чон как-то жалко всхлипывает и кончает блондину на лицо, попадая на язык, щёки и подбородок. Оплывающие нити густой и вязкой спермы повторяют путь дорожки слюны и стекают вниз по шее, скапливаясь небольшими лужицами во впадинках ключиц. Юнги отчаянно пытается сглотнуть то, что всё же попало ему в рот, но резко раскрывает губы вновь, позволяя всей мешанине из слюны, смазки и спермы вытечь обратно, потому что Чонгук его, блять, не просто целует, а буквально пытается сожрать. Больно кусает, лижет, пробуя собственный вкус (хотя и не в первой уже), и крепко жмёт ладонь на чужой шее, словно пытаясь переломать, ну или, как минимум, свернуть её к чёртовой матери. Мина с силой тянут наверх, заставляя встать на дрожащие и затёкшие ноги, коленки которых блядского розового цвета с заметными вмятинами от ворса ковра. Он теряется в пространстве: зрение до сих пор отсутствует, а уже почти болезненное возбуждение ебашит в голову. Блондина, долго не церемонясь, кидают на кровать: — Чонгуки?.. — Юнги боязливо шепчет имя парня, крутя головой в "поисках" его самого. — Тише, сладкий, я здесь, — ласковый голос Чонгука успокаивает, приятно разливается внутри теплом и дрожью, — Ты же тоже хочешь получить удовольствие, м? — Д-да, пожалуйста, — так честно и отчаянно, что не отказать и под дулом пистолета. Единственное, что слышит Мин, — как Гук щёлкает крышкой смазки, с хлюпом выдавливая содержимое себе на пальцы. — Я, а-а-ах, — мокрые пальцы скользят по внутренней части бедра, пробуждая россыпь мурашек, — Я растянут, — на щеках проступает нежно-розовый румянец, а нижняя губа оказывается мягко зажатой между зубами. — М-м-м, тебе так не терпелось почувствовать в своей заднице член? Чудесно, — Чонгук проверяет, проникая сразу двумя пальцами внутрь, и, блять, Юнги растянут так, что можно спокойно просунуть все пять пальцев одной руки, — Твою мать, ты такая блядь, — брюнет вытаскивает пальцы, смазывая свой вновь налившийся кровью член. Чон давит на внутреннюю часть бёдер, раскрывая блондина ещё больше, и пару раз трётся о промежность, прежде чем одним плавным толчком войти на всю длину. Мин издаёт такой высокий и девчачий стон, что тут же затыкается, стыдливо краснея ещё сильнее. Его тело, почти как оголённый провод, — коснись и ебанёт током, и не факт, что останешься после этого в живых. — Не бойся, стони для меня, детка, так громко, как только можешь, — низко и возбуждающе шепчет Гук в искусанные губы прежде, чем ловит уже своими слетевший всхлип, а затем полукрик. Юнги чуть не подбрасывает на кровати: Чонгук неосознанно находит простату, с такой силой проезжаясь по ней, что блондин, честное слово, не понимает, как до сих пор не умер. Он подмахивает бёдрами в такт толчкам, целует самозабвенно, будто через секунду его Чона просто напросто заберут, и выполняет его просьбу: стонет громко, надрывно. Мин сейчас не то что на седьмом небе — ему, кажется, проложили путь прямиком в соседнюю галактику. Его буквально втрахивают в кровать, пытаясь слить с ней в одно целое. На шее расцветают ярко-алые бутоны засосов вперемешку со следами от зубов и широкими влажными мазками языка. Проворные пальцы брюнета ловят ноющие соски, сцарапывая и выкручивая их до невозможности. Боль, граничащая с удовольствием, — страшная пропасть, по краю которой так боязно ходить. От бешеных толчков и трения об кровать лента давно сползла на шею, почти идеально украшая светлую кожу и придавая ещё большей невинности образу. И Чонгук, не долго думая, крепко сжимает её и тянет вниз к матрацу, а Мин из последних сил впивается ногтями в широкие плечи, пытаясь то ли остановить, то ли, наоборот, раззадорить и заставить потянуть чуть сильнее. Но в голове брюнета прочно так обосновывается именно второй вариант. Гук практически душит Юнги и дразнит, почти с остервенением трёт большим пальцем головку. Блондин хрипит что-то нечленораздельное, выгибается и мечется по постели, пытается свести колени, чтобы прекратить эту ёбаную пытку. Ему плохо, хорошо и вообще охуеть как. — П-пожалуй... ста... — тихо-тихо шепчет, запинаясь, Мин, чуть крепче сжимая ногами чужую руку, так искучно мучающую его. Чон от такого лишь сильнее тянет ленту, перекрывая доступ к кислороду, и как-то маньячно улыбается, утыкаясь носом в кожу за ухом. — Ну же, давай, малыш, кончи для меня, — горячий язык мажет по ушной раковине, — Пока не потеряешь сознание, — последние слова Гук рычит куда-то в шею, прикусывая зубами до красно-бордового отпечатка место в миллиметре от бьющейся жилки над куском розовой ткани. Юнги, еле дыша, скулит, захлёбывается собственными стонами и слезами и уже даже не чувствует почти ничего. Лишь колотящее низ живота болезненное удовольствие. Перед глазами всполохами размножаются чёрные пятна, превращаясь в одно большое, затмевающее абсолютно всё перед собой, в глотке застревает беспомощный крик, и внутри всё жжётся и горит. Блондин кончает. Едва ли не валится в обморок, буквально за секунду до этого наконец получая свободу от гладкого атласа. Ему хуёво и больно, но вместе с тем от полученной разрядки патокой растекается приятная тяжесть, смешанная с сомнительным, но всё же удовольствием. Тело пробивает крупной дрожью, словно девчонку после сквирта, а грудина почти ходуном, пока Мин глотает воздух. Его вид жалкий и затраханный, но вместе с тем охуенный до смерти. Чонгук на периферии понимает, что это уже какое-то безумство, но всё же размашисто и быстро толкается внутрь, с каждым движением проезжаясь головкой по разбухшей и гиперчувствительной простате, а Юнги честно пытается сдержаться, чтобы не заскулить раненой псиной. Чону много не нужно, чтобы кончить во второй раз — всего лишь жалкий сдавленный стон со стороны блондина, приглушённый подушкой, в которую тот утыкается. Гук сцеловывает солёные слёзы с розовых щёк, пальцами успокаивающе гладит дрожащее тельце и аккуратно выходит, чувствуя, как за членом тянется сперма, вытекая из растраханного сфинктера. Брюнет валится на спину, переводя дыхание, и непослушными руками пытается развязать передавленные миновы запястья. — Если только ты порвал мне зад, — тихо хрипит Юнги, — клянусь, я тебя лично кастрирую, сука, — он слабо приподнимается чуть выше и клюёт Чона в губы, растянутые в улыбке. — У меня вообще-то праздник... Где хоть одно доброе словечко? — С днём рождения, уёбок. Очень романтично?