Феникс

Он призвал меня в этот мир. Когда стало совсем невмоготу терпеть, он призвал. Не боясь даже того, что я могу потребовать взамен услуги его собственную жизнь. Но я не стал. Я увидел перед собой трепетного подростка, едва ставшего совершеннолетним, который был готов на всё, лишь бы остановить кровопролитную бойню между народами. Он готов был отдать свою жизнь, свою бессмертную душу, свое тело — всё, что у него было, он без колебания бы возложил на мой алтарь. Лишь бы я вступился, лишь бы наступил конец этому кошмару. Я не смог отказать желанию его пылкого сердца. Едва проведя по нежной коже его щеки, я обратился и улетел туда, где кипело сражение, страшное и неприглядное. Для меня это был сущий пустяк: ослепить этих глупцов вспышкой своего пламени и расплавить людские мечи и кинжалы, лишая их возможности сражаться. Сказать несколько проникновенных слов о том, что они разгневали своей войной того, с кем не смогут тягаться даже объединившись — и хватит с них. Растерянных, не понимающих что происходит, беспомощных и жалких. А юноша покорно ждал. Когда я снова оказался в той лачуге, в которой он ко мне взывал, то он не отшатнулся, встал на колени и низко склонил голову в жесте покорности и благодарности. Его сердце трепетало от истовой веры в то, что его жертва будет последней данью уже остановленной мной войне и от восторга, что он может видеть Феникса, мифическое создание, которое снизошло до его мольбы. Я только усмехаюсь и встаю на колени рядом с ним, кончиками пальцев приподнимаю его подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. Я знаю, что он в них увидит: первозданный огонь, дикую, необузданную стихию. Но он не боится, нет. Он восхищается. И я не выдерживаю, целую тонкие, но мягкие губы и опрокидываю его прямо на дощатый пол лачуги. Он тихо вздыхает и смотрит на меня удивленно, а мне нравится тепло-карий цвет его глаз. Его тело — тонкое и гибкое. Мне нравится то, как он выгибается от простейшей ласки, как цепляется за меня изящными пальцами и как неприкрыто меня желает. Я чередую поцелуи и укусы на изящной шее, заставляя его одежду просто исчезнуть — отвлекаться на это было бы для меня мукой. Он разводит свои стройные, длинные ноги и стонет, кусая зацелованные губы. Этот прекрасный звук разжигает мой огонь ещё сильнее. Юноша возбужден и часто, прерывисто дышит, и я беру его, как победный приз. И я знаю, что ему больно. До слез из глаз, которые я сцеловываю, до стиснутых кулаков и прокушенной губы. Ему очень больно и сладко. Поэтому я отвлекаю его, нежно, с трепетом глажу худые бока, провожу языком по его шее и снова дарю поцелуй в губы, мягкий и благодарный. И он расслабляется, позволяет мне делать всё, что захочу. Он просто восхитительно стонет и изгибается, встречая каждое моё движение, просит ещё и кричит, когда я начинаю двигаться всё быстрее и быстрее. Мне сладко. А мой огонь пылает вокруг, пожирая дотла лачугу, но не трогает нас двоих, сплетённых в танце страсти. Я вижу отблески в его глазах и понимаю, отчётливо и ясно: мой огонь никогда его не тронет. Возможно, даже не осознав того, я подарил ему искру и она разгорелась в его сердце, не спалив до тла, но согрев. Юноша хрипло выдыхает и зажмуривает глаза, пачкая мои живот и грудь своим семенем, заставляя и меня застонать, впиваясь в его плечо зубами. Ещё мгновение — и мне кажется, что я лечу, раскинув крылья, подхваченный ветром. Юноша подо мной перебирает мои длинные алые волосы и что-то шепчет хриплым, сорванным голосом. Я только немного приподнимаюсь на локтях и улыбаюсь, заглядывая в его глаза. А затем целую, почти невинно, едва касаясь искусанных губ. — Хочешь, я научу тебя летать? — спрашиваю, хоть и так уже знаю ответ. Он будет летать. Вместе со мной, паря на восходящих потоках, расправив прекрасные золотые крылья и даря мне свой огонь, так же, как я только что подарил ему свой. И мы будем с ним танцевать, переплетаясь пламенем, крыльями, руками, страстно и жадно. — Хочу, — он улыбается мне и, слегка приподнявшись, практически невесомо касается моих губ своими, закрепляя свое согласие.