В переходе

      Даламар лавирует среди людей, пытаясь поспеть за не в меру резвым учителем в толпе и услышать все, что тот ему втолковывает. Глухо цокает тяжелая трость, сам только из больницы вышел – тощий, бледный, а туда же! Вечное это движение! Как будто если остановится – что-то непоправимое случится. Но перед хрупким невысоким Рейстлином люди как-то расступаются, а вот к ученику его такого почтения не питают. Чертово метро! Ну предлагал же – давайте такси возьмем, уж из больницы-то до дома доехать можно? Даламар бы сам заплатил! Нет – на другой конец города конечно нужно ехать в метро, а с пересадками… Хорошо хоть место учителю уступают, в основном не благодаря трости, а благодаря деятельности самого Даламара. Да куда ж он опять несется! Нет, спору нет, покинуть этот ад хочется очень… Что-что? Какой закон? А формула?       Рейстлину не нужны конспекты. Он никогда не готовится к урокам. Но рассказывает так, что сердце замирает. Даламар стал его учеником случайно, собственно, это было условно – Рейстли никогда не преподавал, Даламар не поступил в институт. Не хватило ни денег, ни знаний, в его трущобах мальчишки вообще редко получали хотя бы школьное образование. Нужно работать. Нужны деньги. И все по кругу…       С Маджере юноша познакомился в бистро, в котором работал тогда. Уборщиком. И познакомился дурацки – толкнул вошедшего случайно, разворачиваясь со шваброй, выбил из рук книги и добавил рукоятью под дых. А пока суетился вокруг кашляющего старика (в полутьме и не рассмотрел, что тот совсем молод, а волосы седы не по времени), да пока собирал книги, из тех какая-то запись с формулами выпала, Даламар подобрал, поглядел, еще вопрос какой-то задал… И вдруг оказался за столиком напротив. И, наверное, здорово веселил Рейстлина – тот то кашлял, то пытался не рассмеяться, вопросы казались ему ужасно глупыми – вроде детских «отчего трава зеленая?», хотя попробуй ты ответь на этот вопрос логично и доступно ребенку! Так вот, Рейстлин ответить мог. И про зеленую траву, и про голубое небо, и про движение броуновских частиц, и про перевод странного и щипающего душу рассказа Солженицына «Старое ведро», и про Дягилевские сезоны… Когда Даламар – через месяц после того, как напросился в «ученики» - узнал, что Маджере и школу-то не закончил, не поверил. Совсем. А тот и в самом деле не учился, сильно болел, на лекарства уходили все средства, брат, Карамон, тоже рано пошел работать, теперь-то держит хорошее кафе с супругой…       Рейстлин был библиотекарем. И учился сам, учился бесконечно. И теперь еще учил. Обычно Даламар готовил к каждой встрече список из десяти вопросов по разным встречам, Маджере мог ответить на девять в худшем случае – все-таки в его голове не было интернета – а на десятый отвечал на следующем занятии. Даламар приходил прямо в библиотеку поначалу, старенькую, когда-то богатую, теперь ненужную людям. Затем напросился в гости – в крошечную квартирку, в которой жили книги и существовал их повелитель.       Порой, глядя, как Рейстлин бережно подшивает ветхие страницы, как аккуратно подклеивает уголки, чинит корешки, перетягивает обложки, как выводит золотой краской на старой тисненой коже буквы названия наново, Даламар представлял его чародеем. И себя – учеником мага, великого и могущественного…       Хотя просто не было. Рейстлин был едок до ядовитости. Упрям, саркастичен, почти невыносим, и он вовсе не искал ученика. Он вообще не любил людей, исключение составляли разве что дети… Да и к тем он не лез, просто относился со снисходительностью, очевидно, в его глазах они не были идиотами исключительно в силу возраста. Еще почему-то привечал мальчишку-карманника (клептомана, но легче от этого не становилось), у того на кухне в квартире Рейстлина даже была собственная чашка – с надколотым краем и с двумя десятками фенечек, брелочков, веревочек, побрякушек и цепочек на ручке. Иногда Тас возвращал непонятно как найденные в своей сумке книги Маджере. Иногда их забирал Даламар, порой – с боем.       Рейстлин был болен, и, к сожалению, запущенная еще в детстве болезнь часто, все чаще и чаще, отправляла его на больничную койку. К тому же прихрамывал, из-за чего пользовался тростью. Носил черное, заплетал седые волосы в короткую косу (Даламар один раз обнаружил «колосок» и потом еще неделю хихикал, хоть и понимал – постаралась наверняка супруга Карамона), иногда делал вид, что Даламара не существует. Но рассказывал все-равно. Возможно, единственное, чего Маджере не понимал – отношения. Чувства. Что-то человеческое, то, чем живут все.       Сам он жил книгами. Видел кошмары (Даламар порой оставался на ночь на кухне, на кушетке ему не по росту), пил отвратительный полезный чай, забывал поесть и ненавидел уборку – что с любовью к чистоте и больными легкими каждый раз становилось тем еще испытанием. Даламар, который никак не мог платить достаточно (и вообще платить, потому что при первой попытке деньги вышвырнули на лестницу – вместе с ним самим, откуда только силы взялись!), нашел себя как раз в уборке. Рейстлин даже пошутил однажды – как удачно они встретились тогда в бистро, намекая на то, что именно уборщиком Даламар и работал тогда. Да и теперь тоже. А еще собирался подать документы и получить образование экстерном. Пусть не теперь… Но он сможет.       Даламар так задумался, что едва не врезался в спину остановившегося вдруг учителя. И замер тоже, пытаясь понять – что не так? А Рейстлин остановился посреди шага, замер – Даламару еще тогда почудилось, что-то непоправимое случилось все-таки.       Она играла в переходе. На скрипке. Длинное чистое платье цвета василькового неба с белым поясом и рукавами-фонариками, тяжелая копна черных волос, бледное красивое лицо и грозовые, пронзительные глаза. Руки – полет, движение, музыка… Звучала не скрипка, старенькая, с царапиной на боку, звучала душа. Смычок взлетал, и струны рыдали, рыдали… - Сен-Санс, - тихо, глухо сказал Рейстлин и отступил вбок – к той же стене, у которой устроилась скрипачка. И прикрыл глаза. Даламару сначала показалось – плохо стало, чуть панику не развел… И понял вдруг: его учитель просто слушал. Просто наслаждался. Вот таким нечаянным звучанием музыки в переходе между двумя станциями метро, живым и пронзительным, просто – наслаждался. И куда все маски делись? Даламар чуть ли не впервые видел… Совершенное спокойствие. Умиротворение. Слушал и сам, и признавал – девушка талантлива, ей бы в консерватории играть, ей бы на сцену… А здесь? Идут люди. Спешат. Толпа, ненавистная и им, и Маджере… Порой кто-то остановится (чаще всего – дети), кто-то кинет пару мелких монет, и дальше спешат, и не чарует их мелодия. А кто-то замирает, слушает долго, всерьез… - Купи кофе, - Рейстлин кивнул в сторону выхода на поверхность. И остался здесь, у стены, зачем-то околдованный, зачем-то пойманный в силки звучания, живого и яркого…       Когда Даламар вернулся – с двумя стаканчиками кофе – звучали «Пляски смерти», эту мелодию он знал. Рейстлин с непередаваемым выражением таращился вслед какому-то мужчине, сунувшего ему деньги, после чего поспешил от них избавиться – делегировал незнакомке и вцепился в кофе. Даламар, подумав, кивнул: да, даже он бы подал, пожалуй, такой-то бледной немочи…       Они пили кофе. Слушали музыку. А после разошлись, каждый – своим путем. Слепую скрипачку – эльф и не понял ведь поначалу, Рейстлин же знал наверняка с самого начала, потому и встал почти рядом, не боясь – забрал какой-то старик в смешной серой шляпе, повел прочь, на улицу. Рейстлин похромал в другую сторону, разговорился только в вагоне. Зачем-то рассказывал про композитора.       Через неделю они поехали в тот же переход. И еще через неделю. И снова.       Через три месяца Даламар впервые принес скрипачке не деньги, а цветы – белые лилии, ароматные и столь же неуместные в грязном переходе, как и чистая эта музыка. Рейстлин говорил как-то, что подарил бы васильки... - Был человек, - тихо сказал он, - который очень любил слушать вашу игру. - Я знаю, - сказала скрипачка и улыбнулась, светло и печально глядя в никуда.

***

      Еще через месяц Даламар в который раз сам забирает Крисанию. Ведет по улице, и пахнет мокрым асфальтом, дождем и летом. - Это тоже музыка, - говорит она и счастливо жмурится под солнечными очками, которые всегда снимала в переходе. Футляр для скрипки уже привычно висит за спиной, ладошка девушки на его локте греет сквозь тонкую черную водолазку.       Они пьют кофе у клумбы, сидя на каменном бортике, болтают ногами, Даламар читает Солженицына вслух, и думает о том, что очень правильно было - принести лилии, а не васильки. - Идем домой?