Твой либеро

Чонин приходит к ним прямо перед зимним турниром, совершенно ненавязчиво попадая в основной состав. Команда единогласно и без каких-либо возражений соглашается с решением капитана, тепло принимая младшего в свои ряды. Ведь талант Чонина совершенно очевиден: у него потрясающие рефлексы, мгновенная реакция, удивительный контроль мяча и долгие годы школьных тренировок, благодаря которым бесформенный природный дар смог принять нужные очертания. Чонин улыбается по-детски совсем, невинно и ярко, с восхищением наблюдает за хенами, горит ослепительным солнышком, когда слышит искреннюю похвалу в свой адрес. И, несмотря на возраст и не такой внушительный рост, как у их нападающих, он выглядит необычайно надежно. Твердо стоит на площадке, лишних движений не делает, а во взгляде читается пугающая концентрация. И с каждой новой тренировкой он лишний раз доказывает, что на него можно положиться, что он непременно удержит мяч в игре, не даст ему коснуться пола. Что он будет надежно защищать тыл старших, позволяя им играть настолько свободно, насколько это будет возможно. И в такую обескураживающую улыбку, в такой позитивный настрой и умение поддержать дух команды не влюбиться невозможно. «Невозможно» — с сокрушением думает Чан, наблюдая за ним издалека. Чонин покоряет с первого взгляда — и Бан не стал редким исключением, засмотревшись на очаровательные ямочки на обеих щеках. Он не стал исключением, когда в свой первый день Ян поравнялся с ним, чтобы представиться, и их взгляды встретились впервые. В темных глазах младшего Чан, перед тем, как утонуть, увидел собственное отражение — абсолютно ошеломленное и нелепое, пропадающее в бликах, что плескались на периферии радужки. Младший беспощадно, на мелкие осколки рушит прочную кирпичную стену чановых принципов и устоев, которых он придерживается из года в год, ставя благополучие команды на самую вершину собственноручно выстроенной башни. Чан в охапку сгребает сломанные кирпичи, из их жалких осколков пытаясь слепить новую, но терпит поражение, когда Чонин совершенно невовремя заливается смехом в другом конце зала. Руки Чана ослабевают; кирпичи скатываются, оглушая своим грохотом. Он остается вне защитной крепости, уповая лишь на свое самообладание.

***

— Чани-хен! — Чонин сверкает улыбкой, подбегая к старшему, который мигом напрягается всем телом, но на лицо умудряется натянуть более-менее естественную улыбку. — Отработаешь со мной прием после тренировки, пожалуйста? — Но у тебя же с ним все хорошо… — неуверенно начинает Чан, мысленно уже отступая. — Нет, хен, не все хорошо, — Чонин настаивает на своем упрямо, хватает старшего за рукав безразмерной футболки, легонько дергая. — У меня ужасно получается прием мяча в падении. Чан смотрит на него, мысленно возводя взгляд к небу и моля о помощи, потому что таким вот глазам Чонина — доверчивым и непреклонным — отказать нельзя. Чан понимает, почему Чонин просит именно его. У Чана прием лучший в команде, не считая самого Яна. Ему далеко до навыков и рефлексов Чонина, но за его спиной — годы упорных тренировок, результат которых четко виден на площадке. Наверное, Чан и сам когда-то хотел стоять именно на позиции либеро, быть защитником и опорой команды. Но так сложилось, что его единогласно выбрали капитаном год назад, а, как известно, либеро капитаном быть не мог. Поэтому пришлось чем-то жертвовать, и Чан предпочел вести за собой команду, людей, которые практически стали ему семьей. Об этом выборе он ни разу не пожалел и не сомневался, что сделал бы его снова, повернись время вспять. — Хорошо, тогда сегодня после тренировки? — Чан не сдерживает искреннюю лучезарную улыбку, когда губы младшего растягиваются в благодарной и он быстро-быстро кивает, последний раз дергает рукав футболки и убегает разминаться. С губ Чана срывается обреченный вздох. — Ну ты и попал, конечно, — Чанбин возникает рядом внезапно, пугая до чертиков, а еще смотрит как-то сочувствующе, Чану аж тошно. — Что делать будешь? — С чем? — глупо хмыкает Чан, отворачиваясь. — Не строй из себя дурачка. — Что, так заметно? Чан уныло кривит губы в чем-то, смутно напоминающем улыбку, и смотрит с немой мольбой на друга, который лишь качает головой в знак подтверждения. — А что я могу? Буду держать это в себе. Не хочу, чтобы из-за меня у команды были проблемы. — Смотри не лопни, — заключает Чанбин и, в утешительном жесте хлопнув Чана по спине, удаляется за Чонином. «Ну я и попал, конечно».

***

— Вставай на колени. Вот так. А теперь попробуй упасть на мат грудью вперед и упереться руками. Чонин внимательно слушает и четко выполняет команды. С ним работать, в принципе, одно удовольствие — он послушный и быстро учится, не показывает усталости, не жалуется на боль в мышцах, а выдает его лишь временами сморщенный нос. — Теперь то же самое, только из позиции стоя. — Хорошо, хен. А еще Чонин гибкий. Он поразительно плавно выгибает спину, легким перышком падая на мат. Чан позволяет себе смотреть лишь краем глаза — так безопаснее. Тяжелое дыхание Чонина заполняет зал. Чан хочет закрыть глаза совсем и вставить в уши наушники, спасаясь. Спасая Чонина. — Хен, ты даже не смотришь, — обиженный тон дает пощечину, и Чан поворачивается к младшему с извиняющейся улыбкой. — Прости, я задумался. У тебя отлично получается, я удивлен. Такой подбор мяча обычно дается с трудом, я сам неделями пропахивал пол лицом, пока не получилось, а ты будто уже давно умеешь это делать, — честно признается Чан, удовлетворенно качая головой. Загадочной улыбке Чонина он не придает никакого значения. — Думаю, можем попробовать без мата, — Чонин согласно кивает на предложение Чана, отходя в сторону. Чан позволяет себе сесть на мат и наблюдать. И не зря — после такого зрелища он, очевидно, не устоял бы на ногах. Чонин ныряет вперед, выставляя руки, а после плавно скользит по поверхности пола, высоко подняв подбородок. Так идеально подбор могли выполнить только те, кто тренировал его в течение длительного времени. Чан не понимает. А Чонин так и остается на полу, подперев голову руками и с хитрой улыбкой из-под челки наблюдая за сменяющимися эмоциями старшего. — Чонин, ты… — на лице Чана отпечатывается полное отсутствие понимания происходящего. — Ты же умеешь делать этот чертов подбор лучше каждого из нашей команды. Зачем попросил научить? — А ты как думаешь? У Чонина голос на октаву ниже, глаза по-особенному блестят, и язык по пересохшим губам скользит, а сам он присаживается на корточки прямо напротив Чана и смотрит выжидающе. «Ну что за пытка» — мычит про себя Чан, но взгляд оторвать от чужого лица, на котором, пользуясь случаем, рассматривает новые детали, не может. Не хочет. У Чонина действительно бледно-розовые губы, которые, кажется, с каждой секундой становятся более яркими из-за того, что тот постоянно их кусает — то ли от волнения, то ли от ожидания. У него едва покрасневшие острые скулы, чуть впалые щеки и вздернутый к Чану прямой нос. Пушистые ресницы и необычный, удивительно красивый разрез сияющих изнутри глаз. Чан вновь ловит в них свое отражение — он абсолютно озадачен. — Я не понимаю, Чонин… — Вроде старше, а такой дурак. Чан хочет инстинктивно возмутиться такой наглости со стороны младшего, но не успевает вымолвить ни одного жалкого слова, как Чонин толкает его на мат, усаживаясь сверху и руки кладя на чужую грудь, чтобы помешать приподняться. Для Чана, конечно, не проблема скинуть с себя Чонина сию же секунду, ведь физически все же сильнее и откровенно больше, но пальцы, что сжимают футболку где-то над ребрами, останавливают. Чонин же наверняка чувствует ладонью, как сердце пытается вырваться из груди, как тяжелеет дыхание, как напрягаются мышцы. По взгляду ясно — точно чувствует. Точно делает выводы. Чан хочет провалиться под мат. — Что ты делаешь? — с каким-то смиренным спокойствием спрашивает Чан, ощущая, как собственные руки обжигают чужие оголенные колени. «Кто, блять, ввел такие короткие шорты в мужскую форму». — Сижу на тебе, не видно, что ли? — откровенно язвит Чонин, но через секунду вновь понижает голос. — Почему избегаешь меня, капитан? Почему боишься посмотреть? — Судя по всему, ты не нуждаешься в ответе, Чонин, — Чан не выдерживает взгляда младшего, поворачивая голову вбок. — Зачем задаешь риторические вопросы? Чонин умный, Чонин наблюдательный — он все понимает с полувзгляда, с полувздоха, брошенного вслед. И не заметить то, как смотрит на него Чан, он, конечно же, не мог. Как не мог и отрицать того, что сам отвечает такими же взглядами, правда старший вечно слишком в себе, чтобы что-то заподозрить. Чонин решает тонко намекнуть. — Хен… — шепчет Чонин, наклоняясь к самому уху. — Давай поговорим об этом. Кажется, ты мне нра- Чонин обрывает фразу на полуслове, когда чанова рука неожиданно скользит по бедру вверх, останавливаясь лишь у края шорт, а после Чан и вовсе подминает его под себя и дышит горячо в самую шею. Чонина бьет мелкая дрожь, что не уходит от внимания Чана. Он горько усмехается. — Ты потрясающий защитник для команды, Чонин, — слова раскаленными углями падают на шею, и Чонин шумно втягивает воздух, не шевелясь. — Но сможешь ли ты защитить себя от меня, если продолжишь в том же духе? Чан отстраняется, смотря сверху вниз на растрепанного, с ярко выраженным румянцем на щеках Чонина. Тот широко раскрытыми глазами смотрит на Чана, не в силах вымолвить и слово. — Ты мне нравишься, Ян Чонин, — искренне признается Чан, сдаваясь. — Но эти чувства лишь помешают нашей игре, понимаешь? Для нас очень важно вырваться в этом турнире как можно дальше, стремясь к победе, и ничто не должно стоять на пути. Особенно такие вещи, как отношения внутри команды. Прости. Чан встает, не смотря на младшего, и уходит из зала. Чонин закрывает горящее лицо руками, ощущая ладонями жар на своих щеках. Он садится, чувствуя, как одинокая холодная слеза катится по щеке, немного остужая. Безмолвный зал становится ловушкой для чужих чувств. Безмолвный зал сохранит в секрете невольно выступившие слезы; это будет их тайной. Безмолвный зал станет отправной точкой для Чонина, который не умеет сдаваться. Который мириться не хочет со здешними правилами, желая переписать чертов чанов кодекс самостоятельно. «Ты мне нравишься, Ян Чонин», — эхом отдается от холодных стен, когда Чонин, вытерев влажную дорожку со щеки, переступает порог спортивного зала.

***

Первая игра проходит напряженно, и это вовсе не соперничество между двумя командами. Раскаленный до предела воздух концентрируется в одной части площадки, не заходя за сетку, а тонкие нити какой-то внутрикомандной драмы вьются вокруг игроков, сковывая по рукам и ногам. Чан ударить по мячу толком не может, а Хенджин — их связующий — чертыхается, ищет ошибки в собственных пасах, теряет уверенность в себе. И вскоре действительно совершает ошибку сам, даря противникам еще одно очко. Чан злится. Не на товарищей по команде, ни в коем случае, и даже не на Чонина, который единственный умудряется сохранять холодное спокойствие и концентрацию, подхватывая мячи. Чан злится лишь на себя, на то, что сдержать все в себе не может, что выносит это на площадку и портит игру. Что первая партия проиграна по большей части из-за него. Тренер мрачно осматривает команду на предмет какого-либо объяснения такого небывалого провала. Его взгляд останавливается на Чане, который виновато, но твердо смотрит в ответ, готовый выслушать все, что собирается сказать ему тренер. — И ты называешь себя капитаном? — выплевывает тренер, а команда мигом напрягается, с покорным молчанием слушая вердикт, который режет по сердцу ножом. — Ты называешь себя опорой команды? Ты ведешь этих парней к победе, а, Чан? Ответственность тяжелым грузом ложится на плечи, а разочарование в самом себе ставит подножку, — Чан падает с этим грузом, готовый в любой момент разбиться. — Да, и мы следуем именно за ним, — чонинов голос звучит твердо, а сам он выходит вперед, вставая рядом с Чаном. Чан не разбивается ни через минуту, ни через секунду, ни через мгновение, — его подхватывают чужие руки, помогая удержать равновесие. — Эту партию мы возьмем, и именно Чан будет тем, кто приведет нас к победе, — Чанбин делает шаг вперед и встает с другой стороны от Бана. Чан не падает, потому что ему помогают встать на ноги ровно. Остальные ребята так же выходят вперед, оставляя удивленного капитана за своими спинами. Чан делает шаг вперед, не сгибаясь под тяжестью этого груза, потому что под боком всегда были, есть и будут его друзья, готовые протянуть ему руку помощи. Чан вздрагивает, когда чьи-то холодные пальцы осторожно касаются его руки. Длинные, изящные — Чонина. Он выходит вперед, переплетая за спиной их пальцы. — Сделаем это!

***

Они выигрывают и вторую, и третью партию, а значит выходят в следующий этап, в котором их ждет еще более серьезный соперник. На следующий день Чан объявляет выходной, чтобы ребята хорошенько отдохнули, а сам направляется в зал. Он тренирует подачу с хмурой задумчивостью, прокручивая в голове вчерашнее сообщение Чанбина. «Хен, ты же понимаешь, что ваши несостоявшиеся отношения влияют на команду хуже, чем если бы они состоялись? Что теперь терять-то, самое страшное мы пережили.» Чан, наверное, слишком много думает и совсем не умеет отдыхать. Да и откуда Чанбину знать, что это хуже того, что может случиться после их с Чонином сближения? Чан элементарно боится неизвестности. Он не может четко видеть последствия, и это его действительно пугает. Он подбрасывает мяч, делая — так редко — подачу в прыжке. Идеальная траектория и высокая скорость. За таким мячом крайне трудно угнаться, если ты вообще успеешь что-то сообразить прежде, чем он коснется пола. Но и вероятность успеха в такой подаче крайне мала — она слишком рискованная, и ты не можешь знать наверняка, получится ли в этот раз или она обернется провалом. Прежде, чем мяч касается пола, Чан замечает на противоположной стороне поля Чонина: тот с оглушительным звоном принимает мяч в падении, после плавно скользя по полу. — Так и знал, что найду тебя здесь, — улыбается Чонин, вставая и отряхиваясь, а после подходя к сетке и жестом приглашая Чана подойти. — Ты только что принял мою лучшую подачу, читер, — Чан повинуется и идет навстречу, останавливаясь по другую сторону сетки. — Я же ваш либеро, — теплый взгляд лучами солнца целует чужое лицо, — твой либеро. — Чонин… — Я защищаю нашу команду и вполне мог бы защитить себя от тебя… — Чан закусывает губу и теребит выступающую из сетки нить, украдкой посматривая на Чонина. — Если бы хотел этого, хен. Чан выдергивает несчастную нить, с мольбой смотря на младшего. — Мне страшно, Чонин. Я боюсь, что мы можем все испортить. Длинные и отчего-то всегда холодные пальцы Яна находят чановы, вновь переплетая. И Чану хочется дарить тепло этому человеку, который всегда умудряется согревать изнутри. — Ты все испортишь, если сейчас скажешь «нет», ясно? По-детски требовательный тон, не принимающий возражений, заставляет снисходительно улыбнуться и кивнуть. — Поцелуй меня. И совсем не детская просьба выбивает из Чана воздух, но не то чтобы он ожидал от этого лиса чего-то иного. Жесткая на ощупь сетка совсем не мешает найти чужие губы своими и прижать податливое тело к себе, руками блуждать по спине и почти мурлыкать от того, что чониновы пальцы мягко перебирают его отросшие волосы. А губы у Чонина на вкус, как самая сладкая сахарная вата, которую Чан когда-либо пробовал. *** Чан подачей зарабатывает победное очко, обеспечивающее им проход в финал турнира, который состоится весной. Команда ликует, заваливает Чана на пол и не стесняется всей гурьбой устроиться сверху. Пожалуй, на один страх у Бана теперь меньше и на одного солнечного мальчика — больше. *** — Хен, там же ребята еще не ушли… — хрипит Чонин, запрокидывая голову и подставляя тонкую шею под чужие обжигающие поцелуи. — Им хватит ума не заходить в подсобку, пока здесь мы, — хмыкает Чан, оттягивая ворот спортивной футболки и спускаясь к ключицам, что призывно выступают даже сквозь плотную ткань. — А тебе всего лишь нужно быть потише. И, словно издеваясь, раздвигает чужие дрожащие ноги коленом и ведет вдоль бедра, с упоением ощущая сжимающиеся на плечах пальцы. Кусает слегка ключицу, после губами ловя волнами проносящиеся мурашки. Чонин обмякает совсем в его руках, ноги заметно подкашиваются. Чан прижимает теснее к стене, бедром случайно задевая чужую эрекцию. Чонин охает громче обычного, голову резко откидывает и затылком наверняка больно ударяется о стену. — Упс, — хихикает в шею Чан, нисколько не сожалея о содеянном. — А я говорил, лучше тебе защищать себя от меня. — Как будто я на что-то жалуюсь. Чонин руки вьет вокруг шеи Чана, притягивая к себе и внимательно рассматривая его лицо. — У тебя веснушки, ты знал? — улыбка трогает его чуть распухшие блестящие губы. — Вот тут, — целует щеку, — и вот тут, — целует кончик носа, — а еще тут, тут и тут, — губы беспорядочными поцелуями исследуют лицо, а Чан лишь глупо хихикает, сжимая своего либеро в нежных объятиях.