Дети

– Мне кажется, – говорит Сычжуй как-то раз, когда они идут по залитой лунным светом тропе и впереди уже виднеются подсвеченные синим ворота Гусу, – что мы немного разочаровываем учителя Циженя. – Да? – с сомнением произносит Цзинъи, пряча зевок за длинным рукавом. Пятна глины и земли на рукаве кошмарные и отчетливые, и его это совсем не смущает. – Да, – вздыхает Сычжуй. – И, наверное, не немного. – Да ну ладно тебе, – ворчит Цзинъи. – Хочешь – иди постой на гальке пару часов, пораскаивайся. А я пойду спать. Они останавливаются у ворот. До рассвета еще несколько часов, и конечно, защитное поле еще висит, намекая, что тем, кто вовремя не возвращается, положено не спать под крышей, а думать о своем поведении и медитировать в ночной росе и ждать утра. – А Вэй Усянь показал, как эту защиту убрать, – вспоминает Цзинъи и вздыхает. Они, конечно, в последнее время стали много себе позволять того, что не стоило бы, но до того, чтобы тревожить заклинания, наложенные старшими, еще не дошли. – Подождем у ручья, – предлагает Сычжуй. Вместо того, чтобы медитировать, они разводят костер, греют руки. Цзинъи даже предпринимает попытку отстирать рукав, а потом сушит над огнем, и получается неплохо: никаких ужасных пятен и разводов. Небо скоро становится серым, туман утекает под землю, и они поливают угли ледяной водой. На тропе их встречает цзэу-цзюнь: он теперь совсем мало спит и встает раньше солнца. Они кланяются, он отвечает тусклой улыбкой. Каждый раз, глядя на него, Сычжуй чувствует яростное желание сделать ему что-нибудь хорошее, но прекрасно понимает, что то единственное «хорошее», что могло бы помочь, не в силах сделать никто. – Повезло, что это был не хангуань-цзюн, – говорит Цзинъи, когда они поднимаются выше, где цзэу-цзюнь не может их услышать. – А то влетело бы. В последнее время им часто везет: хангуань-цзюн много странствует, и единственным, кого по-настоящему волнуют тысячи правил, остается учитель Цижень, а уж ему они давно научились не попадаться на глаза, когда не надо. На стене с правилами давно пора было ставить отметки напротив тех, что они уже успели нарушить. Например, там совершенно ясно значилось, что всякое соприкосновение с темными искусствами, кроме как ради сопротивления им, запрещено, и конечно, их встречи с молодым господином Вэнь Нином сами по себе не нарушали это правило, но чутье подсказывало Сычжую, что учитель Цижень был бы в гневе, увидь он, как Сычжуй улыбается господину Вэнь Нину, а Цзинъи кричит «а вот и ты!», и это не то «а вот и ты», после которого обнажают меч и вступают в схватку. Это то «а вот и ты», после которого спрашивают, как дела. – Ты опять в этой идиотской шляпе? – возмущается Цзинъи, когда они встречаются в очередной раз. Как договаривались – на тропе возле рыбацкой деревни, как договаривались – на следующий день после новой луны. Вэнь Нин смущенно улыбается и пятится, когда Цзинъи пытается похлопать его по полям широкой крестьянской шляпы. – Я шел по большой дороге, – объясняет. – Там много людей, а их иногда пугает, как я выгляжу. А мне бы этого не хотелось. Его тоже постоянно хочется обнять. Сычжуй в последние месяцы вообще испытывает это желание непонятно часто. Не настолько, чтобы это начало его беспокоить, но настолько, чтобы немного смущало. – Уверен, – говорит он, – эти люди не боялись бы молодого господина, если бы узнали его получше. Вэнь Нин опускает глаза, пытаясь спрятать улыбку. Если бы он не был мертв, наверняка покраснел бы. Хорошо, что учитель Цижень редко покидает Гусу и не увидит их вместе. Когда к ним присоединяется Цзинь Лин, становится совсем весело. Одного Цзинъи мало, чтобы устроить хаос, но вместе с молодым господином Цзинем они справляются на отлично. – Я тебе говорю, – злится Цзиньи, – эта дорога лучше! – А вот и нет, – спорит Цзинь Лин, – ты по ней будешь идти целую вечность. Я знаю эти места, и нам совершенно точно не туда! – И откуда же ты знаешь эти места? – Мы с дядей тут охотились, что тут непонятного! – И что? – Что значит «что», ты совсем?! – Не пойдем мы по твоей дороге, еще неизвестно, что ты там помнишь и знаешь! – А ты, значит, знаешь лучше?! – Пожалуйста, – просит Сычжуй, – не ругайтесь. Пойдемте уже по какой-нибудь, если она окажется неудачной, просто вернемся. – Ну нет! – вопят в ответ оба, и Сычжую целую секунду хочется их обоих стукнуть, пока он не напоминает себе мысленно все то, чему его учили. Терпение, терпение, много терпения, самообладание, достоинство. Вэнь Нин наклоняется к нему и шепчет: – Мне кажется, эти господа просто хотят покричать. Не похоже, чтобы они ссорились всерьез. Сычжуй кивает, и они с Вэнь Нином садятся отдохнуть на теплых камнях. Они ничего не знают о том, чем Вэнь Нин занимается, когда не с ними, и любопытство вдруг дергает за язык: – Молодой господин, простите мне мой интерес, если он покажется вам неуместным, но… Как вы устроились? Он мог бы спросить проще: «У тебя все хорошо?», но отчего-то смущается так, словно впервые разговаривает с красивой девушкой. Солнце припекает, но они остановились вдали от тени, и юный господин Цзинь с Цзинъи еще не накричались друг на друга. Вэнь Нину солнце не мешает. Напротив, он подставляет теплым лучам бескровное лицо и жмурится – скорее по привычке. – О, все хорошо, молодой господин, – отвечает он немного удивленно. – Я… Помогаю одной пожилой женщине в деревне неподалеку. Правда, приходится постоянно носить шляпу, которая так не нравится вашему другу, но это неважно. Эта женщина в молодости была хорошим лекарем, а теперь почти ничего не видит, и я… Помогаю ей. Когда… я был жив, я кое-что умел. Сестра учила меня. Мне, конечно же, очень далеко до нее, но… Сычжуй осторожно касается его рукава – и только потом понимает, что делает. – Прошу прощения, – он убирает руку. – Я только хотел сказать, что ваша сестра наверняка гордилась бы вами. Вэнь Нин, кажется, хочет что-то ответить, но перед лицом Сычжуя возникает фигура в белом, заслоняя солнце. – Мы решили, что пойдем по моей дороге, – заявляет Цзинъи. – Пока не поймем, что ты ошибся, – фыркает Цзинь Лин, пихая его в плечо. Сычжуй улыбается, поднимаясь. – Идемте. – И не может сдержаться: – Почему бы вам двоим не начать уже просто дружить? – С ним?! – одновременно возмущаются они, и Сычжуй тихонько вздыхает. Как-то раз Цзинъи говорит: – Нет, вы скажите мне, это разве не гармония, что учитель Цижень учит нас, как правильно, а Вэй Усянь – как неправильно? Может, если бы он не говорил это, размахивая бутылью с запрещенным тысячу тысяч раз алкоголем, это не выглядело бы так возмутительно, нелепо и смешно. Смешно сейчас все – наверное, это закономерно после того, сколько они выпили. Смешная луна сияет наверху, смешные темные деревья извиваются в темноте, смешно таращится на звезды А-Лин, смешно блестят в траве осколки предыдущей бутыли. Смешное лицо у А-Нина, который смотрит на них встревожено и растерянно. И очень смешные белые рукава у его, Сычжуя, одежд. Если махать ими, то он становится как гигантский мотылек. Чтоб было совсем похоже, надо встать на меч и полетать, но вставать никуда не хочется, ни на меч, ни на ноги, ни на землю. – Ведь если учиться только хорошему, – глубокомысленно продолжает Цзинъи, – то никогда не узнаешь ничего плохого! А если учиться только плохому… – Да, – подтверждает А-Лин, не дав ему закончить. – Плохому учиться плохо. Дядя постоянно говорит. – Что? – Цзинъи поворачивает голову, чтобы лучше его разглядеть. – Ну вот это, – вздыхает А-Лин, – я же говорю… Почему меня тошнит? Потому что мы перебрали, вяло думает Сычжуй, но почему-то вслух получается только хихикнуть. Как хорошо, боги, как же хорошо, что они перебрали подальше от Гусу. Они такие молодцы. Это было правильное решение. Взвешенное. Хангуань-цзюн ими бы гордился. – Это расплата, – говорит Цзинъи, поднимая вверх палец. – Учитель Цижень говорил, что дух… Это… Противится злым силам, которые заключены в с-спиртном. – Он в самом деле так сказал? – А-Нин подает голос впервые с тех пор, как они начали нести какую-то чушь, и Сычжуй торопится его уверить: – Нет, нет, ничего такого он не говорил. Цзинъи путает его со своей тетушкой. В Гусу алкоголь запрещен просто потому… – Что ваши правила писали ханжи и зануды, – перебивает А-Лин. – Ты, – Цзинъи находит силы поднять руку и стукнуть его, – не смей оскорблять наши правила! – Уберись, – А-Лин бьет его в ответ, но все это похоже на драку несмышленых детей, которые еще и ходят-то с трудом, – это вообще так мой дядя говорит, а не я. – И вдруг словно что-то вспоминает и с торжеством восклицает: – Нет, два моих дяди так говорят! – Твой второй умер, – безжалостно напоминает Цзинъи, и это, конечно, ужасно невежливо, но Сычжуй успевает только нахмуриться, но не сказать об этом, прежде чем А-Лин закатывает глаза и протяжно вздыхает: – Да я не про того, что умер, идиот. Я про Вэй Усяня. – А-а, – понятливо кивает Цзинъи, и воцаряется тишина, усталая и благостная. Сычжуй прикрывает глаза. Голова кажется удивительно легкой, и даже в темноте, ничего в сущности не видя, он почему-то все же видит звезды. Или это искры гуляют в уставших глазах? Звезд много, они танцуют, вспыхивают и гаснут – и когда Сычжуй снова открывает глаза, он вдруг понимает, что в полудреме наклонился и уронил голову на плечо Вэнь Нина. Ох. – Прости, – говорит растерянным шепотом, и Вэнь Нин так же тихо отвечает: – Ничего страшного. В детстве ты… Вы… Ты часто засыпал рядом с кем-то из взрослых. Мне много раз приходилось относить тебя к твоей бабушке. – Не надо только сейчас меня никуда относить, – Сычжуй тихо смеется – и слышит, как Вэнь Нин тоже издает тихий смешок. – Разве что к ханьгуань-цзюну. – О, нет. Пожалуйста. – Я не буду. – Спасибо. Он бы нас придушил. – Ну что ты, – Вэнь Нин снова серьезен, и Сычжуй, подумав, возвращает голову ему на плечо, прикрывая глаза. Пусть ему давно не три года, но иногда он все-таки ужасно скучает по всему тому, что не положено юношам, воспитываемым в Ордене. По смеху, беготне, дружеским тычкам, по тому, чтобы кого-то обнимать и лежать у кого-то на плече. – Что ты, ханьгуань-цзюн ведь вас любит. К тому же, он за столько лет не придушил господина Вэя, так что он очень терпеливый. …Вэнь Нин оказывается прав: когда утром над ними внезапно нависают очень веселый господин Вэй и очень задумчивый ханьгуань-цзюн, никто из них не умирает. – Лань Чжань, у вас что, это и на адептов распространяется? У вас хоть кто-то умеет пить так, чтобы не впадать в бесчинство и не дрыхнуть потом под кустами? Ханьгуань-цзюн не отвечает, просто смотрит, и Сычжую становится ужасно, невыносимо неловко. И еще более неловко – от того, что господин Вэй наклоняется и треплет его по волосам. – Не ругай их, Лань Чжань. Они и так выглядят просто кошмарно. – Кошмарно, – соглашается ханьгуань-цзюн и после долгой паузы заканчивает: – довольными. – А ну-ка сделайте лица попечальнее, – велит господи Вэй, но в утреннем солнечном свете его улыбка кажется еще ярче. Сычжуй хватается за протянутую руку, встает. Ему все еще ужасно неловко, но присутствие господина Вэя способно, кажется, сделать проще любую ситуацию. Случаются и плохие дни. Когда они не ругаются в шутку, не бегут наперегонки с высокого склона, не корпят, сидя на земле у костра и тихо переругиваясь, в попытках изобрести какое-нибудь новое заклинание – нет, когда все идет действительно плохо. Когда монстров вдруг оказывается четыре вместо одного. Когда на стволах деревьев обнаруживаются обрывки листков с заклинаниями – не истлевшие до конца, еще вполсилы работающие и искажающие все новые заклинания, которые они швыряют в воздух одно за другим. Когда А-Нина, как назло, с ними нет. Когда Цзинъи кидается наперерез монстру, отшвырнувшему А-Лина, и все равно не успевает. Когда уродливая когтистая лапа вспарывает одежду с громким треском. Когда трава краснеет от крови. Вдвоем они с Цзинъи кое-как приканчивают разошедшихся тварей, и Сычжуй, почти не глядя, срывает все старые листки, выхватывает новый, чертит в воздухе нужные символы, швыряет в землю, лишая эту местность притока темной ци, которая могла бы пробудить этих существ снова. Когда он оборачивается, Цзинъи уже сидит подле А-Лина. Налобной ленты на нем нет – ею он резкими, злыми движениями перетягивает руку А-Лина. Золотистый рукав уже пропитался кровью, А-Лин дышит тяжело и редко, но находит силы пожаловаться: – Слишком туго! – А ну заткнись, – рычит Цзинъи, – ноешь тут, как сопливая госпожа, достал уже! Да от тебя одни проблемы! Ты что, увернуться не мог? Сидел бы дома, раз такой тупой и кривоногий! И сиди ровно, когда я тебе помогаю!!! – А кажется, что пытаешься добить, – из последних сил выпендривается А-Лин, прежде чем устало закрыть глаза. Сычжуй садится рядом, не замечая, что утопает коленями в промокшей от крови траве, зажимает несколько акупунктурных точек. Основное кровотечение Цзинъи уже остановил, перетянув руку, но они дрались слишком долго – крови утекло порядочно, и теперь Цзинъи, стиснув зубы и приложив к голове А-Лина два пальца, вливает в него духовные силы. – Уже хватит, – говорит Сычжуй через несколько минут, но Цзинъи отвечает коротко: – Замолкни. Сычжуй мог бы обидеться – на самом деле, чего он действительно не выносил, так это грубости, и Цзинъи знал это, – но он видит, какое у Цзинъи сейчас лицо. Напряженное, злое, перепуганное. Поэтому Сычжуй молча перехватывает его руку – ту, которая держит духовный контакт, и аккуратно отводит в сторону. – Господин Цзинь уже в порядке, – говорит спокойно, – посмотри, у него румянец, и кровь больше не идет. Он вот-вот придет в себя. Цзинъи оглядывается на Сычжуя так, словно только что заметил, и сконфуженно бормочет: – Да. Да, ты прав. Меньше, чем через минуту, А-Лин открывает глаза и тут же морщится. – Я же говорил, что туго! Чем ты вообще… Это что, твоя лента? – Нет. – Да я же вижу, это ведь… – Да, – вмешивается Сычжуй. – Господин Цзинь, это действительно налобная лента клана Лань. Та самая, которую могут трогать только ближайшие члены семьи, так что вам, возможно, стоило бы сказать спасибо Цзинъи. Можно сказать, что вы теперь названые братья. А-Лин и Цзинъи смотрят друг на друга так, словно мечтают то ли провалиться сквозь землю, то ли удрать на край света, пока А-Лин не отводит глаза и не говорит, стесняясь и от этого раздражаясь: – Ну… Спасибо. – Пожалуйста, – в тон ему отвечает Цзинъи. – Вы ужасные, – вздыхает Сычжуй, и они одновременно хмыкают: да ну тебя. Иногда у них и правда случаются плохие дни – но всякий раз все кончается хорошо, и Сычжуй надеется, что так будет и дальше.