Вдребезги

Юнги сидит на диване, смотрит на белую стену с облупившейся штукатуркой прямо перед собой и думает, как написать младшему брату о том, что Юнги не сможет перевести деньги на оплату следующего семестра в конце месяца. У Юнги трясутся пальцы, и он методично отрывает кусочки кутикулы, чувствуя какую-то колющую боль вокруг ногтевой пластины и то, как у него спирает дыхание где-то в груди. Юнги облизывает и кусает губы, не моргает и сидит, не двигаясь и вспоминая, сколько денег есть на его счету, сколько есть в конверте в старой коробке из-под обуви на верхней полке шкафа и сколько есть в его собственном кошельке. Юнги думает, когда и в каком размере он получит зарплату и когда надо будет платить за квартиру. У Юнги болят виски, трясутся ноги и Юнги хочет кричать. Юнги слышит, как на кухне плачет мама, но просто игнорирует это.

***

У Юнги трясутся руки, и он роняет зажигалку, что та со стуком ударяется о подоконник. Юнги чертыхается, поднимает её и поджигает сигарету, зажатую между сухих губ. Юнги затягивается, делает несколько глубоких вдохов-выдохов, жмурится, будто это поможет ему не слышать приглушённые всхлипы матери. Юнги берёт телефон, находит контакт Джун-и и нажимает на иконку зелёной трубки, не имея ни малейшего понятия о том, что ему говорить младшему брату. – Хён? – слышит Юнги по ту сторону провода. Юнги прикрывает глаза и закашливается после очередной затяжки. – Хён, ты обещал бросить, – Намджун недовольно тянет гласные и, наверное, озабоченно хмурит брови. Юнги бы улыбнулся, сказал бы, что он только по одной в день и что вообще это вредно – резко прекращать курить, когда ты без перерыва делаешь это с пятнадцати лет. Но Юнги затягивается, жмурится и на выдохе говорит: – Отец украл деньги.

***

Намджун говорит о том, что всё в порядке. Что он нашёл работу, что да, его зарплата маленькая, но они могут сначала оплатить только половину семестра, а спустя два месяца донести остаток суммы. Намджун говорит, что Юнги не должен корить себя, что он не виноват и что он и так сделал очень многое для своего младшего брата. Намджун спрашивает, как мама, не верит ответу нормально и ни слова не говорит про отца. Юнги сам не хочет про него говорить. У Юнги в уголках глаз стоят слёзы, и ему так горько и обидно, и всё, что он хочет сделать – это ёбнуть по лицу этому сраному мудаку, который много лет тому назад трахнул его мать, заделал ей одного ребёнка, потом ещё одного, параллельно успевая сыпать обещаниями и пропивать все те деньги, что у них были. Юнги тошнит и поэтому он поджигает следующую сигарету. – Хён, – Намджун, наверное, улыбается, и, наверное, на его щеках начинают играть эти ямочки. И честно, Намджун большой, выше Юнги, шире в плечах и просто крупнее. Но Намджун такой ребёнок на самом деле, и он всегда будет для Юнги маленьким младшим братом, который одно время был даже ниже самого Юнги и плакал из-за разбитых коленок, когда падал со старого велосипеда. Юнги ухмыляется, и у него между пальцами тлеет сигарета. И Юнги делает вид, что совершенно не плачет. – Хён, всё будет хорошо. В конце концов, ты сам говорил, что образование – не самое главное в жизни. – Нет, – возражает Юнги. И пусть это Юнги всегда твердил младшему брату, что оценки за тесты не стоят того, чтобы из-за них убиваться и плакать, но Намджун и так получал наивысшие баллы, просто потому что почему-то родился каким-то слишком умным, талантливым и жаждущим знаний. – Джун-а, если и есть на свете человек, который должен всю жизнь просидеть в университете, писать научные статьи и изобретать лекарство от рака – так это ты, – и неважно, что Джун совершенно на другом факультете, он всё ещё может прочитать лекции про движение планет, глобальное потепление, миграцию птиц и вспышки на Солнце. Юнги давно привык к тому, что чувствует себя тупым рядом с младшим братом. Намджун в ответ тихо смеётся, а потом рассказывает про свою работу репетитором, про своего соседа, Хосока. Намджун говорит, что Хосок занимается танцами и что, наверное, у него вовсе нет костей, потому что то, как он двигается, – просто феноменально и на грани фантастики. Намджун рассказывает про ту девушку из Японии, которую в этом году определили в их группу по программе обмена на семестр. Намджун рассказывает, что разбил на прошлой неделе фильтр для воды и что он так благодарен своему соседу по комнате, который готовит на двоих, прекрасно зная, что если подпустить Намджуна к плите, то они либо умрут, либо будут платить очень, очень, очень много за причинённый ущерб. Юнги тихо смеётся, спрашивает про преподавателей, врёт о своей прекрасной жизни здесь, в Тегу, и о том, что он высыпается и не забывает нормально питаться. Юнги заверяет Намджуна, что всё нормально, если у него не получится приехать на зимние каникулы к ним домой, потому что он не может отменить занятия. И Юнги не говорит, что на самом деле эти занятия можно перенести и что причина кроется совершенно в другом в деньгах. Но Юнги отчётливо слышит, что Намджун расстраивается, но Юнги ничего не может с этим поделать, ведь где-то при рождении его определили в команду проигравших и Юнги на самом деле устал пытаться перевести Намджуна в победители.

***

Юнги заканчивает разговор с Намджуном, докуривает сигарету, продолжая стоять у окна. Юнги кидает бычок в полную пепельницу, вздыхает, промаргивается и идёт на кухню. Мать сидит в углу, у холодильника, чуть ли не упираясь коленками в плиту, потому что их кухня – крохотная, но если им в детстве не хватало место вчетвером за столом, то сейчас у них давно нет семейных обедов. Мама Юнги маленькая, располневшая в бёдрах после двух родов, опрятная и не устающая каждый день укладывать иссиня-чёрные (она их красит) волосы в какой-то замысловатый пучок. На ней запачканный фартук, потому что она чистила картошку, старая блузка, перекочевавшая в разряд домашней одежды, и тёплые носки. Юнги вздыхает и садится на табуретку, не хотя, но оказываясь рядом с мамой. Он берёт со стола её телефон, заходит в контакты и не блокирует, а удаляет номер. – Мам, – хриплым голосом начинает Юнги. – Я много раз тебе говорил. Не впускай его в квартиру. Миссис Мин поднимает голову, концом фартука промачивает глаза, поправляет очки и возражает: – Он твой отец! – в ответ же Юнги просто вскидывает бровь, потому что правда, она серьёзно использует это в качестве аргумента? – И что я должна была тогда делать? Оставить его ночевать на улице? – Да, – просто соглашается Юнги, зарабатывая выражение шока на лице матери. Но она ничего не говорит, и Юнги продолжает: – Это он уходит в запой, это он спит бухой на улице, и его всё устраивает. Ты понимаешь, что он уже не исправится? Он не проснётся однажды ночью в окружении собственной блевотины и не прозреет каким-то чудом. – Юнги, – пытается осадить сына миссис Мин, но честно, он так заебался говорить одно и то же. И Юнги так противно и мерзко от самого себя из-за того, что он собирается сказать, но блять, его силы тоже уже на пределе: – Если хочешь давать этому ублюдку хлеб и крышу над головой, то тогда съезжай в другую квартиру. В своём доме я его видеть не собираюсь. Если я ещё хоть раз приду домой и увижу его, то я либо сам вышвырну его из дома, либо вызову полицию. – Юнги! – миссис Мин округляет губы и хмурится, и пытается, наверное, показать, что она старше и по идее Юнги должен бы проявить побольше уважения. Как жаль, что Юнги, блять, насрать. – Почему ты постоянно думаешь об этом мудаке, но не думаешь о своих сыновьях? – Юнги встаёт, с трудом сдерживая голос, не давая ему сорваться на крик. – Почему ты не думаешь о том, как платить за учёбу Намджуна? Или что, наш папашенька, по-твоему, протрезвеет и вернёт все те деньги, что он спиздил на бухло? У миссис Мин дрожат губы, она теребит края фартука, и, возможно, Юнги тоже мудак. – Почему ты продолжаешь выбирать его? – Юнги почти шепчет, и в его шепоте отчётливо различается обида, усталость и такое дикое желание бросить всё, уехать и не думать о тех людях, которых Юнги должен содержать. Он уходит из кухни.

***

Юнги хватается за любую работу: да, официально он просиживает задницу с девяти до шести в книжном магазине пять дней в неделю, неофициально же он по выходным и по вечерам выходит официантом на свадьбы, юбилеи и просто корпоративы; расклеивает объявления, раздаёт флаеры и просто использует любую возможность скорого однодневного заработка, чтобы к концу получить чуть больше, чем оклад. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Юнги соглашается (и причём с радостью) сидеть месяц в палатке на какой-то рождественской ярмарке и продавать разную не особо здоровую еду. За два дня до открытия ярмарки он встречается с хозяином и другой кассиршей на точке. Хозяином оказывается какой-то низкий старичок, считавший себе бизнесменом, кассиршей – тридцатилетняя женщина с явно не особо сладкой жизнью. Они договариваются, что женщина, Исоль, по утрам будет встречать товар, раскладывать его и торговать до вечера. Потом её сменяет Юнги, в обязанности которого также будет входить зачистка палатки, сведение кассы и подсчёт того, что и в каком количестве осталось нераспроданным. Они обговаривают зарплату (у Юнги получается даже с повышенной ставкой за работу в ночные часы всё равно меньше, чем у Исоль, потому что она будет работать большее количество часов), дедок показывает им палатку, выделенное под помойку помещение в конце улочки в парке, а также кассовый аппарат, потом Юнги и Исоль обмениваются на всякий случай номерами, и они расходятся. И если работа в магазине совершенно ненапряжная, то сказать то же самое про торговлю в палатке Юнги не может. Во-первых, он работает по вечерам, когда больше всего посетителей, во-вторых, хоть у них и есть обогреватель, с улицы в крохотное помещение всё равно задувает прохладный ветер. К тому же, Юнги никогда не был большим фанатом поздних поездок на метро (в такое время с ним в вагоне находится непозволительно большое количество алкоголиков и людей бомжеватого вида, да и Юнги просто ужасно хочет спать, а регулярный недосып не лучшим образом сказывается как на его здоровье, так и на его внешнем виде). Но Юнги не жалуется, потому что уже в первый день начальник вовремя скидывает на карту ему его зарплату за смену, а Юнги нравятся деньги.

***

Сама же работа оказывается не особо сложной, хоть и забирает много сил. Конечно, его бесят люди, дающие большие купюры, что Юнги приходится бегать по соседним палаткам и просить размен, но в большинстве своём все платят картой, так что, в принципе, даже это не злит Юнги особо сильно. К тому же, вечером Юнги забирает немного еды с собой, которую он и так должен выкинуть (до завтра она не проживёт). Поэтому Юнги делает из этого не особо полезный, но ужин, а также угощает пару раз соседского ребёнка, обожающего гулять до глубокого вечера. И всё было нормально. Дед исправно платил деньги. Сначала сразу после того, как Юнги присылал ему отчёт и фотографии, потом с небольшой задержкой (занятой человек, ожидание в час-два – не такое ужасное). Но потом дед не заплатил раз, другой. Юнги ему звонил, потому что ему всё ещё нужны деньги. И начальник что-то мямлил, говорил, что сейчас же всё переведёт. Но деньги он переводил только на следующий день и в неполном размере. В общем, подходит к концу вторая неделя торговли, а Юнги должны за три дня. И Юнги откровенно злится и проверяет банковский счёт каждый раз, когда выдаётся свободная минута. И Юнги как раз убирает мелочь, которой только что расплатилась старушка, когда экран телефона загорается от оповещения о переводе денег. Юнги слушает, что именно хочет купить девочка-подросток, стоящая в окружении хихикающих подруг. Юнги кивает маленькой покупательнице, озвучивает сумму и отдаёт ей те палочки с лакомствами, которые она и попросила. А потом Юнги поворачивается к уже знакомому молодому человеку с камерой и покрасневшими от холода пальцами и говорит: – Мы закрылись.

***

Чисто теоретически, Юнги должен стоять за прилавком ещё пару часов. Но Юнги затрахался от того, что ему недоплачивают. Поэтому он берёт из кассы ровно столько, сколько и положено (правда, Юнги считает так, будто сегодня отработал полный день, но знаете, пусть этот старый хрыч будет благодарен, что Юнги его не ограбил). Потом пишет этому же деду, что пошёл он нахуй, а ключ Юнги завтра утром отдаст Исоль. И прежде чем на Юнги успевают посыпаться оскорбления, угрозы и тысячи сообщений с одинаковым посылом (что Юнги – неблагодарный мудак), он блокирует номер телефона своего начальника, убирает деньги в кошелёк, закрывает дверцу палатки и встречается с озадаченным парнем. – Мы закрылись, – повторяет Юнги, и собирается уже пройти мимо, как: – Хей, а я хотел взять пару токков. – Обойдёшься, Чонгук, – Юнги закатывает глаза и начинает идти вниз по улице. Чонгук увязывается за ним: – А чего это ты закрылся раньше обычного? И, возможно, этот вопрос был продиктован ничем, кроме приличия и воспитанности, но Юнги на самом деле правда зол, и он расстроен. Юнги прячет руки в карманы, и он знает, что он выглядит обиженно, но бля, на его месте любой был бы не особо рад. Поэтому Юнги набирает в грудь побольше воздуха и, перемежая свой рассказ матерными характеристиками владельца палатки, более известного как дед-возомнивший-себя-бизнесменом-и-оказавшийся-просто-тем-ещё-уёбком, вываливает всё на Чонгука, которого Юнги на самом деле совершенно не знает.

***

На самом деле Чонгук бегал тут с камерой ещё пару дней назад. Он снимал ярмарку, палатку и угощения. И он просто подошёл к Юнги, вежливо спросил разрешение на съёмку (серьёзно, он мог и не спрашивать, учитывая то, сколько людей тут проходило со смартфонами и с желанием записать историю в инстаграмм) и начал настраивать объектив в сторону самой аппетитно лежащей еды. Юнги же просто стоял, спрятав руки за спиной и стараясь как-то отдать сдачу взрослому мужчине, не задев Чонгука. В итоге Чонгук даже купил что-то у Юнги, поблагодарил и ушёл. И Юнги ещё пару раз замечал его у соседних палаток, но они больше не пересекались. Ну, до этого момента. И сейчас они сидят на скамейке, Юнги пьёт глинтвейн (он бы купил пиво, но, во-первых, зима, атмосфера и всё такое, во-вторых, ему этот глинтвейн дал бесплатно парень, который всё это время торговал в палатке справа, и ладно, это более весомый аргумент). Юнги уже закончил свой рассказ, добавил что-то о том, что ему теперь заново думать о работе по вечерам и выходным. Поэтому Юнги просто болтает ногами, грустно смотрит на почти закончившийся напиток в стаканчике и думает, что воу, это неловко и как ему теперь распрощаться с Чонгуком и о чём ему с ним вообще говорить. – Слушай, – поворачивается к нему Чонгук. – Есть тут одна работёнка.

***

Юнги поднимается по лестнице в подъезде и уже собирается лезть в рюкзак за ключами, как дверь в их квартиру на четвёртом этаже открывается. Юнги замирает, чтобы увидеть мать, держащую по большому пакету в каждой руке. И Юнги бы подумал, что, может, женщина решила выбросить мусор, но из пакетов торчит зелень, Юнги видит чёткие очертания контейнеров и овощей, и Юнги чувствует злость, закипающую где-то между лёгкими, острую, жгучую и заставляющую Юнги сжать челюсти. Миссис Мин закрывает дверь, поворачивается и удивлённо замирает: – А что ты так рано? – Я уволился, – шипит Юнги и начинает подниматься по последнему лестничному пролёту, замечая, как всё больше округляются брови матери и как она сильнее сжимает ручки пакетов, чувствуя растерянность. Юнги насмешливо вскидывает бровь: – А куда ты идёшь? Юнги останавливается перед матерью, смотрит на неё сверху вниз и сжимает руки в кулаки в карманах куртки, потому что ему хочется нахуй вырвать всю эту еду. Юнги даже готов, чтобы все приготовленные супчики разлились по грязному полу подъезда, лишь бы это не досталось отцу. – Юнги, – миссис Мин пытается сделать свой тонкий голос строгим, но, может, это срабатывало, когда Юнги было пять. Но сейчас Юнги не пять и даже не пятнадцать, он заебавшийся взрослый, пронёсший через всю свою жизнь жгучее чувство обиды. – Это же отцу, да? – Юнги хмурится и просто надеется, что его голос не дрожит так же сильно, как его руки. – Ну, Юнги, он там совсем один! – тянет мать так, будто это аргумент. Юнги знает, что отец нашёл какую-то старую обшарпанную квартиру с одной комнатой, служившей и спальней, и гостиной, и кухней. А также Юнги знает, что отец там бухает, орёт и кричит. И Юнги мечтает о том, чтобы однажды этот ублюдок забухал так сильно, начал бы вытворять всякую хуйню, что соседи бы не выдержали и вызвали бы полицию. Хотя, мать бы тогда таскала передачки в тюрьму. – Боже, мам, – у Юнги поникают плечи. – Ты каждый вечер причитаешь о том, как бы суметь расплатиться за следующий семестр, а теперь сама же несёшь деньги отцу. Что, не хочешь, чтобы он напрягался и приходил сюда? Сама к нему ездить теперь будешь? – Юнги! Я всё ещё мать, и я требую к себе уважительного отношения, – миссис Мин повышает голос, что делает она достаточно редко. Юнги лишь только ухмыляется, потому что честно, он заебался. – И мы говорим о твоём отце. И я вовсе не несу ему деньги, а всего лишь немного еды. Ты же его знаешь, он ни за что не станет готовить сам. – А ещё я знаю тебя, мама, – Юнги переходит почти на шёпот. – Или ты хочешь, чтобы я взял твой кошелёк и посчитал, сколько там денег? Как ты не понимаешь, он же просто опять спустит всё на бухло. Почему ты просто не можешь..? Юнги снова начинает злиться, и миссис Мин вновь собирается что-то сказать, возможно, даже отчитать Юнги о том, какой он неблагодарный сын и всякое такое. Но Юнги проходит мимо, вставляет ключ в замочную скважину и захлопывает за собой дверь настолько громко, насколько это вообще было возможно. Юнги сползает по двери на пол, закуривает, а потом бьёт ладонью по паркету до тех пор, пока его полностью не накрывает истерика.

***

Юнги выходит из микроавтобуса, становится так, чтобы как можно меньше людей на площадке могло его видеть, закуривает и замечает сбрасывающего пепел на асфальт Чонгука. – Привет, – Юнги здоровается, потому что он вовсе не хочет показаться грубым и потому что, вроде как, он здесь благодаря Чонгуку. Чонгук вздрагивает, не ожидая, что его кто-то может окликнуть, оборачивается и кивает, выражая тем самым нечто вроде приветствия. – Ну, как тебе здесь? – Чонгук держит между губами сигарету, поэтому его голос звучит немного странно. – Если ты называешь беготню со стаканчиками кофе по площадке и вечные попытки не ёбнуться, споткнувшись обо все эти шнуры, работой мечты, то мне тут просто охуено. – Чонгук усмехается, и его плечи немного подаются от этого вперёд. Он смотрит Юнги за спину, туда, где сидят режиссёр со сценаристом с очень умными лицами, и наклоняет голову на мгновение вправо. Выражение его лица и жест говорят о том, что да, о такой работе можно только грезить ночами и какие они везучие, раз оказались здесь. – Но серьёзно, – Юнги выдыхает дым, – Спасибо за то, что устроил меня. – Устроил? – Чонгук машет головой. – Слишком громко сказано. Скорее, я знал, что этим, – он кивает на площадку и на их начальников. И Юнги кажется, что Чонгук хочет добавить «кускам дерьма» или «ленивым ублюдкам», но сдерживается, и, в принципе, Юнги не может его осуждать. – Нужен кто-то на побегушках, а тебе нужен кто-то, кто не кидает с зарплатой. Кстати, тебе тот дед не звонил? – Я же заблокировал его, а на звонки с незнакомого номера я благоразумно не отвечал, – Юнги стучит указательным пальцем по виску и поднимает брови, и Чонгук на это тихо смеётся. Они курят вместе, бросая иногда какие-то незначительные и лишённые особого смысла комментарии про актёров, актрис и других людей, работающих вместе с ними на площадке до тех пор, пока от сигарет не остаётся только по бычку.

***

Юнги ставит телефон на стол, подпирая его сзади какой-то железной миской, по краям которой слезла уже жёлтая краска от времени и от бесчисленного количества помывок. Но телефон всё равно падает, и Юнги слышит испорченный динамиками смех Намджуна. Наконец, Юнги как-то устанавливает мобильное устройство и отворачивается, чтобы взять овощи и разделочную доску. – Ну, Джун-и, рассказывай, как у тебя дела в университете, – миссис Мин сидит в углу кухни, маленькая площадь которой всё равно позволяет идеально ей видеть не такое идеальное изображение младшего сына. Она подшивает полы своей юбки, правда, постоянно забывая о своей работе, складывая руки на коленях, вместо этого внимательно смотря на экран телефона. – Да всё нормально, мам. Сейчас вот буду готовиться к тесту по социальной философии, – Намджун отворачивается и, наверное, кивает в сторону своих конспектов и учебников, но картинка застывает, и следующий кадр, который они видят, – это опять смотрящий прямо в объектив камеры Намджун. – Джун-а, ты напишешь всё хорошо. Я верю в тебя, – миссис Мин поднимает руки, сжатые в кулаки, и издаёт какой-то звук, призванный звучать каким-то образом ободряюще и многообещающе. – Я вот даже иногда думаю, откуда ты такой умный в нашей семье взялся. – О, то есть я тогда тупой? – игриво спрашивает Юнги, перекладывая мелко рубленные овощи с доски в миску. Он то кидает короткие взгляды на Намджуна, то возвращается к готовке. – Юнги-а, не ты же написал сунын на максимальный балл, – женщина шутливо касается сына, а потом возвращается к своей юбке. Юнги же цокает языком, решая не напоминать про то, что причины его непоступления кроются вовсе не в низких баллах за выпускные экзамены и не в том, что он не готовился, а шлялся где-то во дворах. Но Юнги просто молчит, не желая ни спорить, ни говорить что-то матери, особенно, когда они всё ещё беседуют с Намджуном. Намджун ещё рассказывает что-то про институт, про какую-то школьницу, с которой он занимается английским, и про двух братьев – учеников средних классов – которым Намджун преподаёт корейский и математику. Миссис Мин сразу же перебивает его словами о том, чтобы он не перенапрягал себя и не забывал, что самое главное для него сейчас – учёба. Возможно, она даже хочет сказать что-то о том, чтобы Намджун не беспокоился о деньгах и что они всё оплатят, но миссис Мин осекается и в итоге замирает на полуфразе. – Хён, – вместо матери поддерживает беседу Намджун. – Как там дела на работе? Юнги пожимает плечами с привычным «всё нормально», не желая рассказывать ни про ярмарку, ни про ту подработку, что он имеет сейчас. Юнги вообще всегда мало есть что рассказывать. Может, иногда у него есть пару забавных историй про пьяных людей на свадьбах, на которых Юнги был в качестве официанта. Иногда Юнги рассказывает про ту вкусную еду, которую он тайком, но без угрызений совести попробовал на тех же частных мероприятиях. Но, если быть до конца честным, жизнь Юнги тускла и однообразна, и особенно остро он это чувствует в те моменты, когда у него спрашивают привычное «как дела?» и «что нового?». Юнги режет овощи под весёлую болтовню Намджуна и счастливый голосок матери, делящейся тем, как она хвастается успехами младшего сына на работе, и думает, что он вполне себе доволен.

***

Юнги подносит кофе режиссёру, когда рядом с ним стоит Чонгук в незастёгнутой кожаной куртке и что-то говорит. Чонгук говорит медленно и чётко, словно он специально сдерживается, чтобы его речь не звучала слишком громко и яростно. Но режиссёр не сдерживается и, прервавшись лишь на указывающий на раскладной столик жест (Юнги ставит туда кофе и ланчбокс с едой), возвращается к ругани с Чонгуком. Юнги бросает осторожный взгляд на Чонгука и спешит отойти, но всё же замирает, когда слышит тонкий и протяжный голосок актрисы: – Долго мне тут на холоде стоять? Может, пока вы тут спорите, мне уйти погреться? – она даже топает ногой, но честно, Юнги не может её винить, учитывая, что она стоит в юбке и короткой куртке и её одежда попадает в категорию «красивая», но никак не «тёплая» и «практичная». – Нет, мы начинаем, – режиссёр два раза хлопает в ладони, потом машет правой рукой, заставляя операторов работать быстрее. А затем он вновь поворачивается к Чонгуку, смотря на того поверх очков, и по буквам произносит: – Скройся, пока я не уволил тебя к чёртовой матери.

***

Юнги сидит в книжном магазине за прилавком и откровенно скучает. У них обычно бывает не особо много покупателей, а в двенадцать дня в среду – тем более. Их магазин вообще держался только на школьниках, покупающих различные словари, учебники, справочные материалы, мангу и комиксы. Но поскольку школьники в такое время находятся на уроках и впитывают (или делают вид, что впитывают) знания, Юнги остаётся только сидеть в телефоне. Юнги ещё несколько лет назад удалил свою страницу в инстаграмме и завёл новую, где ноль публикаций и подписчиков на несколько человек больше (спасибо Намджуну, а также людям с работы), с которой он смотрит различные милые видео с животными, истории младшего брата и просто рецепты (Юнги любит готовить на самом деле). Не то чтобы Юнги чувствует себя особо счастливым, заходя в соцсети, потому что это напоминает ему о том, насколько он одинокий и что он лишён даже обычной человеческой дружбы. Нет, Юнги знакомился с разными (и зачастую хорошими) людьми на мероприятиях, со многими он работал не по одному разу, но всё равно этих отработанных вместе смен хватало на наполненные весёлыми разговорами перекурами и не хватало на настоящую дружбу, что бы ни подразумевалось под этим словосочетанием на самом деле. У Юнги даже были друзья. Ох уж эти счастливые и беззаботные школьные годы. Ладно, беззаботными они вовсе не были, но тогда Юнги был сам достаточно наивным, чтобы верить, что в итоге всё каким-то волшебным образом образуется и изменится к лучшему. К лучшему не изменилось, и Юнги, подгоняемый собственной завистью, обидой и немного гордостью, свёл на нет всё своё общение с тогда дорогими людьми. Да, Юнги потом периодически заходил на их профили в том же инстаграмме, чтобы наряду с искренней радостью за их достижения и успехи почувствовать разочарование и вспомнить, почему он вообще поступил так, как поступил. Поэтому Юнги находит себя на странице Ким Сокджина – своего лучшего друга в школе, человека, с которым Юнги первый раз попробовал сигарету, человека, которому Юнги первым признался в ориентации (о ней вообще знает только Сокджин и Намджун). С Сокджином связано многое: поздние прогулки ночью, жалобы на отца и рассказы про первую работу и первые же заработанные деньги, что отец отобрал на бухло. Юнги иногда чувствует вину перед ним за то, что не поддерживал связь и за то, что не смог переступить через собственную обиду и зависть, но прошло столько лет, что всё это уже стёрлось и размылось. Поэтому Юнги пролистывает с улыбкой на губах фотографии Сокджина с девушкой и со своей собакой, следя за тем, чтобы случайно не нажать на сердечко в левом нижнем углу.

***

Чонгук зло курит вторую сигарету подряд, когда к нему подходит Юнги. На Юнги только что наорал один из актёров, потому что он случайно попал в кадр (бля, его подозвал к себе оператор, Юнги не думал, что камеры вообще принято так резко поворачивать). И Юнги хмурится, и ему пиздец хочется курить, а также ёбнуть кое-кого по лицу, но Юнги может позволить себе сделать только первое. Юнги довольно хмыкает, когда режиссёр, не удовлетворившись полученным результатом, говорит о том, что через три минуты они будут переснимать этот момент. – Как будто со второго раза у них, блять, выйдет лучше, – цедит Чонгук. Юнги оборачивается на голос, но Чонгук лишь указывает подбородком на съёмочную площадку: – Актёры тут все – одни бездарности. – Вот, что ты получаешь, когда снимаешь херовую малобюджетную дораму, – пожимает плечами Юнги. Они ещё немного молчат, а потом Юнги добавляет: – Если быть до конца честным, то тут херово абсолютно всё, начиная со сценария и заканчивая актёрами и съёмкой. – Если это замечаешь даже ты, то что мы получим в итоге? – Чонгук сбрасывает пепел с сигареты. – Что значит «даже ты»? – наигранно возмущается Юнги. – Не ты же заканчивал кинооператорский факультет, – парирует Чонгук. – Ты учился на кинооператора? – Юнги действительно удивляется, мгновенно переводя взгляд с мельтешащих у камер людей на Чонгука. Последний в одну затяжку заканчивает сигарету, кидает её в стоящую у края микроавтобуса урну и выдыхает: – К сожалению.

***

Намджун тепло улыбается, так, что видны ямочки на щеках (разрешение камеры на телефоне позволяет видеть Юнги лицо брата довольно отчётливо). Он взглядом следит за тем, как Юнги открывает банку пива и делает один глоток из неё. – По-моему, хён, это круто, – говорит Намджун о новой подработке Юнги (не то чтобы Юнги собирался ему рассказывать, но Намджун давно не верит словам Юнги о том, что по ночам он спит, а не судорожно пытается заработать). – Что в этом крутого? Я бегаю со стаканчиками кофе и ланчбоксами по площадке. – Зато ты можешь наблюдать за процессом создания фильма, – приводит аргумент Намджун, но Юнги лишь ухмыляется, потому что: – Лучше бы я не смотрел на то, как создаётся это дерьмо. Им дали разрешение на съёмку в парке всего на несколько недель, и они судорожно пытаются отснять все сцены, но иногда я смотрю на результат их работы и думаю, что бля, жалко людей, которые потом будут смотреть это по телевизору. – Не будь настолько критичным, хён, – Намджун кладёт подбородок на сложенные на столе руки и тепло смотрит на старшего брата. – Джун-а, вот один из диалогов между главными героями: «У тебя такие красивые глаза, мне кажется, я тону в них». «Так утони», – Юнги повышает голос, чтобы он больше походил на женский. Ещё он округляет лицо, делая вид, что у него перехватывает дыхание из-за несуществующей любви. – «Не хочу», – Юнги хмурится и отрицательно качает головой, показывая боль и страдания и вызывая смех у Намджуна. – «Ведь тогда, – Юнги делает драматичную паузу. – Я больше не смогу увидеть тебя». Намджун громко смеётся и говорит: – Да не, не может всё быть настолько плохо. – Я процитировал всё дословно. Представляешь, как мне было тяжело не заржать прямо там? Это не работа, это пытка. Боже, – Юнги делает преувеличенно испуганное лицо. – Надеюсь, мама потом не будет смотреть эту дораму. А то я просто не выдержу.

***

Юнги прикрывает за собой дверь, разувается и вешает куртку на крючок. У него не так много времени, прежде чем ему снова надо будет выйти из дома на вторую работу, но он обычно успевает хотя бы поесть. Юнги проходит на кухню и удивлённо замирает, видя накрытый на двоих стол и маму, листающую каналы на телевизоре в поиске какой-нибудь дорамы, а не новостей. Замешательство Юнги не укрывается от миссис Мин, и она поворачивается к сыну: – Что? Я уже не могу поужинать со своим сыном? Юнги что-то хрипит в ответ и неловко садится на табуретку. Он берёт в руки палочки для еды и давит из себя: – Приятного аппетита, – и он спешит положить себе в рот лапшу, чтобы избавить себя от необходимости что-либо говорить. Мама начинает тихо рассказывать о том, что она приготовила и что та рисоварка, которую Юнги купил пару месяцев назад (старая сломалась), – просто прелесть. Юнги кидает на мать недоверчивые взгляды, потому что, хоть они и живут вместе, они на самом деле очень мало времени проводят вдвоём. Юнги работает, миссис Мин работает, Юнги приходит домой заебавшимся и желающим просто урвать несколько часов сна. Миссис Мин же вечно занята чем-то по дому. Не то чтобы Юнги нихера не делает, но, скажем так, гладит и стирает вещи мать намного чаще, чем это делает Юнги, ищущий постоянно способы оплатить обучение Намджуну. И чтобы мама просто так дождалась его с работы поужинать? – Зачем всё это? – Юнги прерывает рассказ матери о последнем походе в продуктовый и о том, что её любимый соус разобрали. Миссис Мин непонимающе хмурит брови, а Юнги просто указывает концами палочек на небольшое количество всё-таки аппетитной еды. Юнги привык есть всегда как-то быстро и урывками, поэтому он не особо часто прямо садится за стол со стремлением насладиться вкусом свежеприготовленной пищи (тем более, пища обычно не свежеприготовленная, а разогретая в микроволновке). Миссис Мин начинает говорить что-то о том, что она просто хочет поужинать с любимым сыном. Что она просто приготовила лапши и просто решила не есть её в одиночестве, а разделить трапезу с Юнги. Но Юнги смотрит прямо ей в глаза, давая понять, что он ни за что не поверит в это дерьмо. – Я просто стараюсь быть лучшей матерью для тебя? – полувопросительно говорит миссис Мин, будучи сама неуверенной в своих словах. Её голосок звучит тонко и даже немного испуганно. Что ж, это заставляет Юнги чувствовать себя дерьмовым сыном.

***

Юнги сидит в микроавтобусе и собирает разбросанные в беспорядке бумажки, постоянно выглядывая в окно. Юнги ждёт, когда Чонгук привычно подойдёт выкурить одну-две сигареты, чтобы Юнги мог к нему спуститься и поговорить. Да, Юнги знает абсолютно всех на площадке, но не то чтобы он нашёл кого-то, с кем можно действительно поговорить, а не выслушивать просто «кофе, американо, и побыстрее, пожалуйста». И это вовсе не значит, что Юнги и с Чонгуком прямо друзья, но, кажется, Чонгука так же бесит всё творящееся дерьмо на площадке, в то время как остальные на полном серьёзе уверены в том, что они снимают что-то, достойное Оскара (нет). Чонгук щёлкает зажигалкой, Юнги берёт свою куртку со стула и выходит на улицу. Он подходит к Чонгуку и уже собирается сказать что-нибудь саркастичное или засрать сценариста, который с каждым днём начинает раздражать Юнги всё больше и больше, когда Юнги замечает, насколько Чонгук злится. У него напряжены плечи, нахмурены брови, и он продолжает исподлобья смотреть на режиссёра, с удовольствием поглощающего лапшу. Юнги замирает, но решает, что уходить назад как-то глупо, поэтому он становится рядом с Чонгуком и закуривает. – Вот скажи мне, – прерывает тишину Чонгук, не сводя взгляда с актрисы, которой быстро подправляют макияж перед возобновлением съёмок. Юнги хмыкает что-то в ответ, показывая, что он слушает. – Ты же видел сцену, как Сонгюн бежал к своей возлюбленной? – Юнги кивает, прекрасно помня эти полные ненужного драматизма кадры, где Сонгюн (имя героя, так актёра зовут Ким Дасонг) под сильным искусственным снегопадом бежит по ночному парку, постоянно останавливаясь, чтобы посмотреть в разные стороны, хотя всё время он бежит по прямой дороге. – А сцену, где Джонын узнает, что у Сонгюна есть бывшая, которая не совсем бывшая? – Юнги и тут соглашается, потому что тот диалог был просто фееричным, и Юнги еле сдерживался, чтобы не засмеяться. – Но конечные кадры ты же не видел, да? Просто процесс съёмки? – Конечно, кто меня подпустит к камерам. – Подойди сюда, – Чонгук зажимает между губ сигарету, достаёт из кармана телефон, несколько раз нажимает на экран, находит видео, ждёт, когда Юнги посмотрит в экран, и включает его. Чонгук снял видео с монитора, где как раз был показан отчаянно бегущий Сонгюн. Юнги хмурится, не имея ни малейшего представления о том, что можно ему сказать об этом, кроме того, что конечный результат максимально хуёвый. Юнги не учился ни на оператора, ни на режиссёра и вообще очень далёк от кинематографа (Юнги либо урывками смотрел дорамы, что так любит мама, либо сериалы на Netflix, и это вряд ли делает его экспертом). Но всё же скудных познаний Юнги хватает для того, чтобы увидеть низкое качество съёмки. – Ну, что скажешь? – спрашивает Чонгук, когда видео подходит к концу. Юнги пожимает плечами: – Не разбираюсь в этом нихуя, но, честно, такое ощущение, будто сначала Сонгюн бежит в одну сторону, потом себе же навстречу? – он звучит немного полувопросительно, потому что сам не уверен в том, как объяснить происходящее. – Это выглядит как-то странно, даже не знаю, – тянет Юнги, в итоге поднимая глаза на Чонгука. – Хорошо, а теперь это, – Чонгук быстро пролистывает вправо и включает новое видео. Юнги конфужено хмурит брови, но послушно начинает смотреть. Чонгук показывает тот восхитительный диалог, полный переигрываний и фальши в словах главной актрисы. Нет, против актрисы Юнги ничего не имеет: она одна из немногих, кто ведёт себя нормально по отношению к Юнги и другим сотрудникам, правда, она часто просится в трейлер, когда съёмки по каким-либо причинам приостанавливаются. Но опять же, Юнги и за это её не особо винит, потому что сейчас сраный декабрь, а её наряжают в короткие юбки. Тем не менее, играет она откровенно плохо, и тут никакая красота не поможет. Юнги поджимает губы, потому что это выглядит так ужасно. Юнги даже почти стыдно, что он хоть косвенно, но принимает участие в создании этого. – Ну, а насчёт этого что скажешь? – спрашивает Чонгук, опуская руку, другой на мгновение вытаскивая сигарету изо рта, чтобы сделать быструю затяжку. – Они играют просто ужасно, – Юнги выдыхает дым. – Даже я, мне кажется, естественнее бы смотрелся со слезами на глазах. – А про съёмку? Ничего про неё сказать не хочешь? – спешит воспользоваться мгновенной паузой в речи Юнги Чонгук, и в его голосе проскальзывает какое-то нетерпение. – Что могу сказать про съёмку? Да что я могу сказать про неё? Я не разбираюсь в этом, – Чонгук, видимо, остаётся не удовлетворён ответом Юнги, поэтому, недовольно цокнув языком, он вновь поднимает руку с телефоном и заново включает видео с разговором. Он указывает большим пальцем на расположение фигур и начинает объяснять: – Это просто элементарное правило, даже люди, просто делающие фотки в инстаграмм, и то соблюдают его. Это как бы херовая версия золотого сечения? – Чонгук звучит немного вопросительно, и он замирает, думая, как бы получше выразиться. Юнги переводит смущённый взгляд с экрана на Чонгука и обратно. – Кадр условно делится на девять квадратов, три на три. Как судоку, – Чонгук приводит неожиданное сравнение, но Юнги как-то становится понятнее, и он кивает. – И фигуры должны быть расположены на точках пересечения, чтобы картинка смотрелась гармонично и красиво. А тут, – Чонгук указывает на закрытое иконкой паузы лицо Сонгюна. – Один герой тупо по центру, а актриса, – палец смещается на другой затылок, прикрытый красивым клетчатым беретом. – Смещена в дальний угол. В итоге одна половина кадра перегружена, другая выглядит слишком пустой. Это некрасиво. – А с бегом что не так? – спрашивает Юнги, и Чонгук с готовностью включает первое видео во второй раз. – Вот, – в какой-то момент останавливает воспроизведение Чонгук. – Это называет правилом 180 градусов. Существует некая линия, за границы которой нельзя заезжать во время съёмки. При сцене с бегом, как в этом случае, в итоге создаётся впечатление, что герой поменял направление и теперь бежит навстречу самому себе. Не то чтобы Юнги прямо понимает, как это работает, но по крайней мере он согласен с Чонгуком с тем, что конечная картинка смотрится довольно некрасиво, убого и иногда даже нелепо. Добавьте к этому слабую актёрскую игру, глупые диалоги, совершенно жалкий сюжет (дорама о двух влюбленных, но, конечно, имеются всякие злые бывшие девушки главного героя, потерянные родственники, какие-то странные детские воспоминания, на которые повесили табличку с названием «символизм», что трактуется как-то так: если вы не поняли, то тупые тут именно вы, а не сценаристы). – А мне-то ты что об этом рассказываешь? – Юнги докуривает сигарету и поджигает кончик другой, чтобы у него было чуть больше причин остаться. – А не им? – он кивает на операторов и других людей на площадке. – Ты думаешь, я не говорил им о том, что их съёмка – полная хуйня? – Чонгук вздёргивает бровь и раздосадовано выдыхает дым. – Я как бы тут работаю сраным помощником оператора. Юнги издаёт какой-то удивлённый звук, потому что: – Ты что, бля, не знал, кем я тут работаю? – на этот раз удивляется Чонгук. Юнги показывает зубы в попытке выразить улыбку и что-то, схожее с извинениями. – Ну, – пытается оправдаться Юнги. – Я не знаю, ты ходишь всё время и срёшься с режиссёром, что я должен был думать? – Это не я срусь с этими долбоёбами, – защищается Чонгук. – Я пытаюсь выполнять свою работу, но вместо того, чтобы слушать меня, они просто игнорируют всё, что я предлагаю. Такое чувство, что меня держат здесь только ради тех моментов, когда главному оператору становится лень что-либо делать, и тут подключаюсь я. Они ещё немного молчат в ожидании, когда они скурят сигареты. Чонгук кидает бычок в мусорку и как бы невзначай кидает: – Иногда мне даже жалко, что моё имя будет написано в финальных титрах к этой херне. И уходит.

***

Юнги открывает холодильник, видит подозрительно большое количество ланчбоксов на полках, вздыхает, но решает просто промолчать. Он ужинает, ухмыляется тому, что в своей комнате тихо сидит мама. Вряд ли она спит в такое время, скорее, планирует, что если Юнги решит всё-таки высказаться по поводу еды, то она сразу притворится спящей. Как по-детски. Юнги моет посуду, убивает минут двадцать за чтением, а потом уходит опять на работу, чтобы с утра вновь увидеть пустые полки.

***

Чонгук вваливается в микроавтобус, с просьбой в глазах смотрит на Юнги и выдыхает: – Не сделаешь мне кофе? Юнги и так стоит у двух кофемашин, делая горячие напитки другим сотрудникам. Он говорит, что да, конечно, но нужно немного подождать, потому что простите, но режиссёра Юнги боится больше, чем Чонгука. Чонгук смеётся на это и садится на маленький диванчик, начиная растирать ладони о бёдра (погода в этот раз холоднее обычного). Юнги выходит с несколькими стаканчиками на улицу, возвращается и нажимает на иконку с белой чашкой, начиная делать Чонгуку американо. Юнги вручает Чонгуку его напиток и возвращается к кофемашинам подсыпать зёрна, подлить воду и выкинуть кофейный жмых. Он достаёт из-под стола новую упаковку стаканчиков, а также молока для капучино. Чонгук лениво наблюдает за его действиями, параллельно рассказывая о том, что он сейчас около часа расставлял свет, он заебался и у него замёрзли руки. – На Рождество отдохнёшь, – не оборачиваясь, кидает ему Юнги, поджимая недовольно губы, когда кофемашина выдаёт ему необходима чистка, потому что нет, он не поведётся на это (дурацкая чистка занимает минут сорок, а ему ещё делать кофе, так что ничего, включит промывку спустя ещё пару часов). – Я работаю, – вздыхает Чонгук, добавляя скорее риторическое предложение помочь, потому что прекрасно понимает, что, во-первых, Юнги откажется, во-вторых, Чонгук всё равно не имеет ни малейшего понятия, ни где что находится, ни как что включается. – Да? – Юнги звучит удивлённо и, заварив себе чай, наконец садится на один из термобоксов почти напротив Чонгука. – Съёмка же прерывается на праздники. – Так я не про съёмку, – Чонгук оглядывает стол в поиске еды, и Юнги даёт ему булку, сам откусывая от такой же. – Просижу весь день перед компьютером, монтируя видео и заряжаясь праздничным настроением от различных новогодних песенок. Юнги отвечает, что это вовсе не так уж и плохо, потому что он будет официантом на каком-то семейном обеде, и, например, год назад (правда другая) семья решила, что фейерверк – прекрасное окончание вечера, а Юнги в итоге стоял и надеялся не умереть от обморожения. – Может, в этот раз никто не захочет выходить за пределы гостиной. – Это было бы прекрасно, – соглашается Юнги, начиная рассказывать про то, что его работа заключается в перетаскивании столов и посуды из грузовика, делания вида, что Юнги умеет готовить какие-то сложные коктейли, а не просто мешать виски с колой, а также постоянных улыбках и заверениях заказчиков, что задержка выноса обеда на двадцать минут входит в их планы, и всё будет замечательно. – То есть ты просто пиздишь людям целый день и получаешь за это деньги? – улыбается Чонгук, взглядом спрашивая разрешения на то, чтобы взять ещё одну булку. Юнги кивает, добавляя, что его обязанности – подносить еду и напитки по требованию, а не пытаться равномерно всё распределить. – Ты знаешь, как это выматывает смотреть на пьяных людей? Как-то раз я весь вечер подливал по просьбе мужика его другу коньяк, а потом после очередного дружеского тоста они чуть не подрались. Я даже не понял, почему. Я просто молился, чтоб они не побили посуду. Чонгук в ответ делится своими прекрасными историями, когда заказчики отказывались вносить предоплату, а потом искренне удивлялись, когда Чонгук в ответ отказывался выполнять работу. Оказывается, Чонгук монтирует различные видео, в том числе и для разных каналов на YouTube. Фотографирует разные свадьбы и мероприятия, а на ярмарке тогда бегал, потому что какой-то журналисткой компании нужен был материал для статьи. Чонгук рассказывает, рассказывает и рассказывает о всей той работе, за которую он цепляется в попытке заработать денег. О съёмках, моделях и заледеневших пальцах. – Знаешь, что я люблю снимать больше всего? – у Чонгука взгляд направлен в сторону, он выглядит задумчивым и немного отстранённым. Он закусывает нижнюю губу и продолжает: – Природу. Деревья, леса, горы, море, небо. Боже, небо. Ты видел небо, Юнги? Готов поспорить, что нет. И Юнги может пошутить, что он смотрит на небо каждый чёртов день и он даже сейчас может выглянуть в окно микроавтобуса, но не решается, так как понимает, что Чонгук говорит вовсе не о том небе, что закрыто высотками, огнями фонарей и различными вывесками. Чонгук говорит о том, что Юнги совершенно не видел.

***

Юнги сидит утром в Рождество на кухне, вертит телефон в руках и думает, что по крайней мере он выспался. Мероприятие отменилось в последний момент, компания, устроившая его, получила всё равно какую-то неустойку, а Юнги и другой персонал – нет. Ему хочется курить, но мама просила не делать этого на кухне, и Юнги не настолько мудак. Поэтому он продолжает сидеть за столом, думая о том, что после перекуса он пойдёт дальше спать или хотя бы просто лежать на разложенном диване, листать ленту в инстаграмме и нежиться под тёплым одеялом. И Юнги правда проваливается в какую-то полудрёму, просыпаясь ещё буквально пару раз поесть. Юнги вновь устраивается удобнее на подушке, кутается в одеяло и позволяет себе заснуть, чтобы его разбудило уведомление. Чон Чонгук (кино) [19:51] Как там твоя работа? Смог спиздить халявную бутылку вина?

[19:53] Нет Всё отменилось Заказчик заболел или что-то вроде Так что в итоге наебали меня, а не их

Чон Чонгук (кино) [20:07] Не хочешь тогда выпить?

[20:21] Давай

***

Юнги заходит в какой-то маленький ресторанчик, где за дешёвыми пластиковыми столами сидят на таких же дешёвых пластиковых табуретках люди. В помещении душно из-за жарящейся еды, но Юнги не то чтобы против, потому что конец декабря, ему холодно, и у него ужасно покраснели костяшки пальцев. Юнги оглядывает людей, пока не замечает сидящего у стены Чонгука с уже начатой бутылкой соджу и маленьким стаканчиком в руке. Чонгук выпивает всё залпом, со стуком ставит стакан обратно на стол, и Юнги садится напротив него, начиная развязывать шарф. – Я не стал ничего заказывать. Ждал тебя, – говорит Чонгук. Они решают поесть шашлычок из баранины, и Чонгук делает заказ, прерываясь только ради того, чтобы Юнги попросил себе соджу. – Как там твои видео? – спрашивает Юнги, но, не видя хотя бы намёка на понимание в чужих глазах, он уточняет: – Ты говорил, что там тебе нужно что-то смонтировать. – Ах, да, – Чонгук следит за тем, как хозяйка, пожилая, но довольно резвая женщина с прямой спиной и строгим подбородком, ставит перед Юнги бутылку и стаканчик, а на стол – различные закуски к мясу, которое она обещает принести совсем скоро. – Я закончил и решил выйти из дома хотя бы выпить. – Ну, теперь ты пьёшь хотя бы не в одиночестве, – они чокаются, пьют до дна и позволяют нити разговора увести их куда-нибудь подальше от работы и обычных серых будней.

***

Чонгук переворачивает кусочки баранины, чтобы мясо лучше прожарилось. Он сейчас рассказывает Юнги про ту новую линзу для камеры, что Чонгук купил совсем недавно. Юнги ни черта не понимает ни в параметрах, ни в настройках, ни в возможностях, ни в радиусе съёмке, но продолжает изредка кивать, показывая, что он слушает, и не спешит перебивать Чонгука, потому что у последнего светятся глаза, и Юнги не находит в себе сил этот свет выключить. Чонгук рассказывает про годы учёбы в университете, про какую-то выставку фотографии в Сеуле и про то, как он порвал в семь лет новые штаны в первый же день, когда вышел на улицу погулять, и его матери пришлось зашивать их. Чонгук показывает какие-то фотографии, смеётся и слушает Юнги. Они говорят обо всём и ни о чём. Чонгук разочарованно дует губы каждый раз, когда Юнги отвечает нет на вопрос о том, смотрел ли он какой-то фильм. Юнги смеётся, когда Чонгук проливает на себя соджу. И, в принципе, вечер проходит не так уж плохо, и Юнги находит себя странно довольным.

***

Всегда наступает такой момент, когда весёлая и непринуждённая беседа под алкоголь переходит в что-то более тихое и не то чтобы трагичное, но абсолютно точно в что-то более серьёзное. Тогда громкость голоса снижается, речь становится более медленной и появляются эти паузы и застывший взгляд на соринке на столе. Юнги вспоминает эти мерзкие пьяные слёзы отца, смотрит на чужие ресницы и думает, что нет, он не так много выпил, чтобы начинать жаловаться на жизнь и, тем более, на отца. Но он оказывается достаточным пьяным, чтобы согласиться: образование действительно чертовски дорогое и Юнги ебал все эти счета. Он переводит взгляд на свои пальцы, сжимающие пустой, не считая нескольких капель на стенках, стакан, и где-то на грани усталого шёпота делится: – Когда встал вопрос об учёбе Намджуна, я сразу сказал, что он идёт в университет. Типа, да, я знаю, Намджун бы сам ни за что не сказал, что хочет учиться, и он бы принёс себя в жертву, – Юнги поднимает брови и саркастично кривит голосом на последних словах. – Но я-то его знаю. Мама думала о какой-нибудь нормальной профессии, – Чонгук хмыкает, потому что не так давно они обсуждали его кинематографический факультет и то, что об этом говорили другие люди. – Но я решил: если уж мы будем тратить хуеву тучу бабла на сраное образование, то пусть хотя бы мы будем тратить эти ебучие деньги на тот факультет, на котором он хочет учиться. Намджун сейчас на философском, я не имею ни малейшего понятия о том, что вообще там можно проходить, но по крайней мере я вроде не чувствую себя таким дерьмовым братом. – Потому что ты правда не дерьмовый брат, – Чонгук опускает голову, чтобы поймать взгляд Юнги. Чонгук слегка приподнимает уголки губ в доброй полуулыбке, подливает Юнги соджу и поднимает свой стакан, предлагая выпить. Юнги соглашается с предложением выпить, а не со словами Чонгука.

***

Юнги идёт домой: на улице уже совсем темно, и часы показывают, что Рождество уже закончилось, и начался следующий день. Юнги прячет руки в карманы, утыкается носом в шарф и хочет как можно быстрее покрыть расстояние от остановки до дома. Он боковым зрением замечает различные кричащие вывески, продолжающие гореть даже после закрытия магазина или заведения. И Юнги сворачивает направо, чтобы пройти немножко по узенькой улице перед ещё одни поворотом в тот жилой комплекс, в котором он и живёт. Сначала Юнги замирает от удивления. Он замечает горящий свет в широком и довольно чистом окне. Юнги думает, что неужели кто-то работает в такое время, потому что покупателей вряд ли встретишь глубокой ночью. Юнги переводит взгляд на красное число 24 в центре нарисованного из листьев круга, а под цифрами надпись «Цветы». Юнги думает, какие нормальные цветы есть в конце декабря и какой нормальный человек будет их покупать в час ночи, а потом заходит в магазинчик. Дверь задевает висящий колокольчик, и по помещению раздаётся звон. Из-за кассы появляется девушка с сонными глазами и отпечатком руки на щеке. Она блеет какое-то приветствие, спрашивает, какие цветы Юнги ищет. Юнги не отвечает, потому что он знает только розы и подсолнухи, и он не хочет покупать ничего из этого. Юнги поворачивается к вазам и горшкам с цветами. Он осматривает растения, поджимая губы, думая, что это была плохая затея. Убеждается в этом Юнги, когда кидает взгляд на ценники. Но он продолжает стоять и рассматривать бутоны, пока не находит какие-то маленькие розовые цветочки с желтоватыми сердцевинами. Юнги поворачивается к кассирше, указывает пальцем на растение и говорит: – Можно эти?

***

В итоге Юнги платит ещё и за упаковку, выходит из магазина и направляется домой. Он быстро доходит до своего подъезда, взбирается по лестнице и тихо открывает дверь в квартиру, чтобы не разбудить мать. Юнги разувается в темноте, кривится от шума, издаваемого обёрткой от букета, и направляется на кухню, чтобы поставить цветы в вазу. Юнги набирает в вазу прохладную воду, ставит в неё цветы, а сам букет – на стол. Он подбирает несколько опавших лепестков, открывает дверцу под раковиной, где находится помойка, и кидает листики туда. Прямо на две пустые бутылки. Юнги замирает, с силой сжимая дверцу. Он резко разворачивается и включает свет в прихожей, чтобы увидеть лишнюю пару обуви и лишнюю куртку в шкафу. Юнги хочется зайти в комнату матери. Наступить на спящего на запасном футоне отца, а потом нахуй вышвырнуть его из дома, но Юнги возвращается на кухню, берёт пакет с помойкой и выходит обратно на улицу вынести мусор. Юнги закуривает прямо рядом с мусорным баком, быстрыми затяжками заканчивает сигарету и кидает её на букет, сиротливо лежащий на асфальте.

***

Юнги сидит на кухне с утра. Он не двигается и, кажется, даже не моргает. Юнги вздрагивает, когда слышит шум в другой комнате, а потом молча наблюдает за тем, как обувается отец, как мать помогает ему застегнуть куртку и повязывает шарф вокруг его шеи. Миссис Мин кидает испуганный взгляд на сына, но его лицо ничего не выражает, и, наверное, это то, что волнует женщину больше всего. Юнги дожидается, когда мать закроет дверь. Потом она мгновение стоит в коридоре, но понимает, что спрятаться в комнате всё равно не выйдет и рано или поздно она столкнётся с Юнги. Поэтому миссис Мин проходит на кухню, начинает открывать-закрывать дверца шкафа и напускает на себя чересчур уж занятой вид. Юнги щёлкает зажигалкой, мать оборачивается на звук, но, прежде чем она успевает сказать что-то о том, что она сто раз просила не курить ни при ней, ни на кухне, Юнги, даже не смотря на неё, говорит: – Я знаю, что ты скажешь. Отцу надо помогать, он не чужой человек и всё-таки мой родственник и бла-бла-бла, – его голос звучит саркастично, и он несильно качает головой, произнося всё это. – Но я скажу следующее: отец в этот раз не украл у нас ни воны, потому что все деньги я положил на банковский счёт, а не потому что он чудесным образом изменился, мама, – с уважением обращается в конце Юнги, но от этого всё звучит ещё более оскорбительно. – Юнги, – выдыхает миссис Мин, но Юнги отделывается чем-то вроде мне пора на работу и уходит, надеясь, что ни его поступь, ни его спина не выдадут его обиду.

***

Юнги приходят сообщения от мистера Чхве. Юнги его не знает и не видел даже ни разу, но именно он отвечает за всех этих работников на площадке, образование и умения которых не важны (то есть таких, как Юнги). Мистер Чхве же давал Юнги информацию о том, где проходят съёмки, где их офис, куда ему нужно было подойти, и о прочих организационных моментах. Сейчас же он пишет о том, что съёмки в парке подошли к концу, что следующие две недели съёмки будут проводиться на остановке, потом ещё недельку будут работать над оставшимися единичными сценами, для которых необходимо ночное небо, ну а дальше последний расчёт, до свидания и «мы больше не нуждаемся в ваших услугах». Юнги присылают несколько геолокаций, он пишет в ответ «спасибо» и что он будет на новом месте. Мистер Чхве заканчивает их переписку каким-то стикером, и их общение затихает до того момента, когда Юнги не понадобится узнать, нужно будет ему подходить в офис по окончании своей службы или нет.

***

Они прерывают съёмки в ночь с тридцать первого декабря на первое января, и в итоге Юнги сидит за одним столом с подругой матери и её мужем, потому что они не хотят в этот вечер быть одни. Их дочь живёт в другом городе, она замужем, у неё двое детей, работа и вроде бы та семейная идиллия, к которой и стоит стремится. Новый год – это не Чусок и не Соллаль, поэтому дочка не приехала, а родители, чтобы не чувствовать себя совсем уж одинокими, приняли любезное приглашение миссис Мин. Поэтому Юнги отвечает на вопросы о дораме, на съёмках которой он работает (его мама всегда всё рассказывает, хотя обычно её истории посвящены успехам Намджуна в учёбе, а не успехам Юнги в попытках заработать деньги на это самое образование). И ведёт себя он достаточно учтиво, чтобы не выйти из-за стола покурить. У них работает телевизор для шума и для тех моментов, когда разговор прерывается и его легко можно было бы возобновить обсуждением чьего-нибудь выступления, потому что номера артистов постоянно и показывают по каналам. Они пропускают момент, когда именно наступает новый год. И замечают они смену даты только когда подруга матери тянется за телефоном, чтобы показать Юнги фотографии своих внуков. Она издаёт какой-то удивлённый звук, но они даже не прерываются на поздравления, потому что пятилетний мальчик и девочка, которая только научилась ходить, оказываются важнее.

***

Чон Чонгук [00:00] С Новым годом

[00:32] С Новым годом Прости Пришла подруга матери Она милая женщина, но не настолько, чтобы я спокойно терпел видео о том, как она купает своих внуков С Новым годом ещё раз

У Юнги замирает палец над клавиатурой на телефоне, он с силой закусывает губу, а потом думает пошло оно всё и отправляет эти дурацкие смайлики.

***

Юнги открывает дверь и сразу наступает на свои пятки, чтобы снять грязные кеды, когда замечает чужую пару обуви. Он хочет возмутиться, но понимает, что эти ботинки не принадлежат отцу. Юнги думает, может, к ним зашла подруга матери, но мужские кроссовки, размер которых явно близится к сороковому, вряд ли принадлежат кому-нибудь из знакомых матери. Озадаченный, Юнги проходит в коридор, где ему открывается вид на кухню. У Юнги спирает дыхание, и он думает, что, наверное, должен чувствовать радость. Но сначала в его голове пролетает огромное количество мыслей, и за это время Намджун успевает встать из-за стола, подойти к Юнги и обнять его так крепко, что Юнги правда начинает чувствовать то счастье, которое он и должен был при встрече с младшим братом.

***

– Середина недели, к тому же, после праздников, билеты были дешёвыми, – Намджун улыбается, и Юнги видит ямочки на его щеках. Намджун делает глоток чая, посылая тёплый взгляд матери, которая, даже утирая слёзы, всё равно не отворачивается от сына. – Я всего лишь на пару дней. – Но почему ты не сказал ничего? – спрашивает Юнги, с сожалением отмечая то, что ему скоро надо идти на работу. – Я не был до конца уверен, что смогу приехать. Я билеты вообще купил только вчера. – Могу представить, – Юнги по-доброму усмехается. – Если бы ты купил билеты заранее и решил устроить нам такой сюрприз, то всё равно бы проговорился. Ты совершенно не умеешь хранить секреты. – Хён, – тянет Намджун, но не отрицает слова старшего брата, прекрасно зная, что он прав. Потом перед ним на стол ставит свежеприготовленную еду миссис Мин, и Намджун отвечает ей благодарным кивком. Женщина всё это время носилась по кухне, включила различные приборы и без перерыва резала овощи. Намджун просил её сесть за стол и заверял, что ему вовсе не стоит готовить сейчас что-то, но миссис Мин лишь говорила: – Я не так часто вижу своего младшего сына. Дай хоть покормить тебя, – и клала рис в рисоварку. Но сейчас они сидят втроём за столом, мать мечется между тем, чтоб Намджун побольше кушал и чтобы он отвечал на её вопросы про учёбу и жизнь в Сеуле. Намджун успешно справляется и с тем, и с другим, периодически повышая голос, когда Юнги уходит в другую комнату за вещами или запирается в ванной. Юнги всё равно не слышит половину слов брата из-за шума воды и скрипа дверей, но это – последнее, что его волнует.

***

Намджун провожает Юнги до работы, а потом уходит встретиться с друзьями из старшей школы, обещая, что вернётся к закрытию магазина, чтобы пойти с Юнги вместе домой. Юнги не без сожаления расставляет новые книги по полкам, постоянно кидая взгляд на часы. Он дует губы, потому что время тянется слишком уж медленно, но Юнги ничего не может с этим поделать. И он никогда не был так рад наплыву школьников, тратящих свои карманные деньги на новые томики манги, ведь их галдёж позволяет отвлечься и погрузиться в работу. Юнги пишет короткое сообщение мистеру Чхве где-то в двенадцать дня, думая, что даже если его пошлют с работой, то это сделают только на неделю раньше запланированного срока и Юнги как-нибудь переживёт это. Но ему отвечают, что ждут его завтра отдохнувшим и выздоровевшим, и Юнги радуется, что его прокуренный голос и уставший вид вполне позволят сыграть неважно чувствующего себя человека. Юнги с улыбкой ждёт брата у дверей магазина, довольно поджигает сигарету и идёт домой вместе с Намджуном.

***

Они сидят за каким-то потрёпанным столиком напротив дверей магазинчика, в котором только что купили две банки пива и пачку сигарет. Намджун говорит, говорит и говорит про университет, и Юнги его действительно с интересом слушает, потому что жизнь младшего брата всё равно более насыщенна событиями, чем его собственная. Юнги даже сначала не замечает вибрацию телефона в правом кармане штанов, но, когда всё же достаёт мобильник, звонок уже прекращается, чтобы спустя мгновение зазвонить снова. – …Я дочитал до этой восьмисотой страницы, только чтобы обнаружить, что скачал на электронную книжку неполный вариант, – и в этом момент на экране высвечивается имя вовсе не начальника Юнги, которого он изначально планировал проигнорировать. Юнги нажимает на значок зелёной трубки, выставляет руку вперёд, прося жестом прервать Намджуна свой рассказ. – Да? – Юнги кидает извиняющий взгляд младшему брату, зарабатывает в ответ взгляд всё в порядке, хён и отворачивается. – Прости, что так поздно, – Чонгук говорит довольно быстро. – Но просто ты не пришёл сегодня, а потом Минджи сказала, что ты заболел, и я… – О, я не болею, – Юнги даже машет рукой, только потом вспоминая, что Чонгук всё равно не может его видеть. – Я соврал. – Что? – голос Чонгука повышается, и, наверное, Юнги может различить возмущение и спешит объясниться. – Брат решил сюрпризом приехать. А я решил прикинуться больным, чтобы заработать себе свободный вечер. Сейчас вот мы с ним сидим и пьём пиво. – А я – дерьмовый кофе, – жалуется в ответ Чонгук. А потом спустя буквально мгновение добавляет: – Но я рад, что ты не болеешь. Хорошо провести тогда время с Намджуном? – Чонгук звучит немного неуверенно, поэтому его интонация отдалённо напоминает вопросительную. – А ты хорошо поработай сегодня, – Юнги тянет губы в улыбке. – Вряд ли вы, конечно, справитесь без великого носильщика кофе, но, думаю, ты что-нибудь придумаешь, – он слышит чужой смех в трубке, потом адресованное не ему я сейчас подойду, затем – довольно скомканное прощание и, наконец, гудки. Юнги поворачивается к Намджуну и: – Это был Чонгук. Я тебе рассказывал про него. – Да, – кивает Намджун, отпивая пиво из банки. – Я помню, – он какое-то время смотрит на блики на жестяной поверхности, а потом добавляет, всё же не смотря Юнги в глаза: – Я рад, что есть кто-то, кто беспокоится о тебе, хён.

***

Когда Юнги на следующий день приходит на съёмки, Чонгук шутливо ударяет его по плечу и шепчет одними губами: – Наёбщик, – так, чтобы люди вокруг не услышали. Юнги лишь улыбается, а потом позволяет увести себя к термобоксам, потому что «хер ли ты встал», «у нас есть работа», «давай, хватит дома валяться». И неважно, что Юнги «дома валялся» только один день, что ему всё равно вычтут этот день из итоговой суммы зарплаты, он ничего не говорит в ответ, а идёт делать кофе и кормить людей на площадке.

***

Когда приходит время Намджуну уезжать, Юнги прощается с ним с утра. Хоть у Намджуна поезд только в два часа дня, но у Юнги работа в книжном, поэтому младший брат обнимает его в коридоре так, что Юнги даже становится немного больно (Намджун всё ещё выше, сильнее, и он всё ещё немного неуклюжий). – Мам, – поворачивается к миссис Мин Юнги. – Проследи, чтобы Намджун не забыл там свой телефон, паспорт или дорогу к железнодорожной станции. – Эй! – возмущается Намджун, и он даже легонько толкает Юнги в плечо. – Дорогой, – миссис Мин проводит ладонью по спине сына. – Юнги прав. То, что ты доехал до нас без каких-либо происшествий, не значит, что дорога обратно пройдёт так же. – Ну, не то чтобы совсем без происшествий, – тянет Намджун, и честно, Юнги не хочет сейчас слышать о том, как Намджун чуть не забыл свой багаж, потерял билет или вообще перепутал время. Поэтому он обнимает брата ещё раз, говорит: – Напиши, как доедешь, – и, махнув на прощание матери рукой, выходит из квартиры.

***

Последний день съёмок наступает как-то незаметно. Да, первые серии уже вышли в эфир, их поздравляли с каким-то там местом в рейтинге, режиссёр злился при чтении не совсем положительных отзывов и расцветал при похвале в адрес своей дорамы. Да, остаётся ещё довольно приличное количество сцен, которые надо будет отснять. Но это будет проходить днём, Юнги там не будет, как и многих других людей. Не то чтобы он испытывает какую-то горечь, но за всё проработанное здесь время Юнги уже как-то привык. Юнги относит кофе второстепенной актрисе, а также женщине лет сорока, которая вроде бы помощница сценариста, а вроде бы просто периодически орёт о том, что диалоги – дерьмо, и переделывает их. В принципе, она довольна милая, но, обладая широким подбородком и твёрдым взглядом, она выглядела всё-таки довольно внушительно. Юнги возвращается к своему микроавтобусу, параллельно набирая сообщение мистеру Чхве о том, что он завтра вечером подъедет в офис, и заворачивает за угол транспортного средства, чтобы закурить. Он машинально поджигает сигарету, убирает зажигалку и пачку обратно в карман куртки и поднимает глаза, чтобы встретиться с Чонгуком. Чонгук выдыхает дым, широко улыбается и начинает говорить, когда ещё Юнги в нескольких шагах от него: – Ну, как ты себя чувствуешь в свой последний рабочий день? – С одной стороны, я рад, что смогу выспаться, – Юнги встаёт рядом с Чонгуком. – С другой стороны, тут неплохо платят. – Обещаю, – издаёт тихий смешок Чонгук. – Если кому-то ещё понадобится услуги лучшего разносчика кофе, то я дам им твой номер. Юнги отвечает ему на это тёплой улыбкой, а потом разговор плавно перетекает в рассказ о том, что Намджун уже уехал, что Юнги вчера случайно унёс книгу с работы (он просто взял её почитать, а потом без задней мысли положил к себе в рюкзак, так что можно сказать, что Юнги обокрал тот же самый магазин, в котором он и работает). Юнги спрашивает Чонгука о следующих проектах, над которыми он будет работать, и Чонгук делится тем, что, как только закончатся съёмки здесь, он перейдёт к съёмкам другой мини-дорамы от того же агентства. – Хочу ли я работать с ними? – Чонгук выдыхает сигаретный дым. – Нет. Нужны ли мне деньги и хоть какие-то работы, которые я мог бы пихнуть к себе в портфолио? Да. – Да ладно, – Юнги пытается сделать так, чтобы его голос звучал обнадёживающе. – Ты сможешь найти что-нибудь получше. – Надеюсь, – Чонгук молчит какое-то недолгое время, но которого оказывается достаточно, чтобы Юнги почувствовал то, как неприятно ему стягивает спину от этой темы. – Иногда я думаю: может, зря я послал нахер всё и пошёл в кинематограф? – Чонгук не обращается конкретно к Юнги. Он даже не смотрит на Юнги в этот момент. Чонгук смотрит куда-то в сторону и долго-задумчиво выдыхает серый дым из своих лёгких. Юнги непроизвольно сжимает левую ладонь в кулак, а правая так крепко обхватывает фильтр, что Юнги удивляется, как сигарета не разломалась пополам. Юнги не хочет говорить, что он понимает, потому что это было бы ложью. Но это именно те мысли, которые его посещают, когда он думает о Намджуне. Правильно ли Юнги сделал, сказав, что Намджун пойдёт учиться, куда хочет? Сможет ли Намджун найти работу? Будет ли эта работа лучше, чем какая-то херня, которой перебивается Юнги и Чонгук. Будет ли в итоге Намджун счастлив? Сможет ли Юнги сказать пять, десять, пятнадцать лет спустя, что он поступил правильно? И будет ли через эти пять, десять, пятнадцать лет счастлив сам Намджун? Юнги не знает. Поэтому он просто с каким-то нервным смешком выдыхает дым, закашливается, несильно толкает Чонгука в плечо (этот жест должен был быть подбадривающим, но Юнги не уверен, что в итоге у него это получилось) и уходит работать, потому что у Юнги есть один действенный способ избавляться от назойливых мыслей в своей голове: загружать себя физически так сильно, чтобы мозг не был в состоянии построить предложение сложнее, чем я хочу спать.

***

Юнги не озвучивает это вслух, но это невозможно не заметить. То, как меняется обстановка дома, стоит Намджуну уехать. Нет, Юнги не винит мать, в конце концов, он не настолько тупой, чтобы не суметь понять, что младший брат лучше его по всем параметрам, которые только можно придумать: Намджун добрее, выше, уважительнее обращается со старшими, умнее, получает образование в столице, а вместе с ним и похвалу от профессорского состава. Юнги не отрицает, иногда его мать делает какие-то попытки сблизиться. Но они редки, заканчиваются обычно фиаско (по вине Юнги, в том числе). Это не значит, что они не разговаривают и что миссис Мин не будет заботливо делать Юнги куриный суп, стоит ему два раза кашлянуть в коридоре. Просто когда был Намджун, они ужинали из праздничного сервиза, мама заставила их поменять шторы на более светлые, дома стояли цветы, с которыми приехал Намджун (цветы Юнги так и лежали на помойке, пока их не забрал мусоровоз). Дома в целом было как-то уютнее, и их квартира тогда была не просто местом, где можно поспать и поесть. И разница особенно почувствовалась, стоило уехать Намджуну. И он будто бы забрал с собой не только несколько контейнеров с едой, что наготовила миссис Мин, а что-то другое, из-за чего Юнги и становится обидно. Юнги всегда будто был неудавшимся первым ребёнком, который теперь должен положить всю свою жизнь, чтобы у второго сына всё сложилось прекрасно. И пока Юнги сам искренне желает Намджуну лучшей доли, он иногда просто не может игнорировать то мерзкое чувство внутри своей груди.

***

То, что они перестали работать вместе, не ровнялось тому, что они перестали общаться. Они всё ещё обменивались какими-то короткими сообщениями. Чонгук присылал ему картинки с оттенками каких-нибудь цветов и просил Юнги выбрать тот, что нравится ему больше всего. Юнги жаловался на работу, рассказывал про те книги, что читал на работе тогда, когда покупателей не было. Чонгук спрашивал у Юнги, какие фотографии лучше для портфолио (Юнги нравились абсолютно все, он их сохранял на своём телефоне, но всё равно говорил, какая именно фотография ему кажется более удачной. Хотя Юнги не исходил из каких-то профессиональных параметров (он их даже не знал), а из того иррационального голоса в своей голове, диктующего его собственные предпочтения). Поэтому нет ничего удивительного в том, что Юнги находит себя с телефоном в руке и готовым набрать сообщение. Большой палец уже даже тянется к первой согласной, но что-то заставляет его замереть неуверенность. Но потом Юнги еле слышно матерится, пытаясь тем самым подбодрить себя, и набирает сообщение, говоря себе, что у Чонгука вроде бы нет сегодня никаких съёмок и он должен быть (по идее) свободен.

[16:37] Не хочешь поужинать сегодня вместе?

Затем Юнги добавляет совершенно ненужные смайлики в совершенно немыслимом каком-то количестве, пытаясь скрыть свою нервозность. А потом Юнги пугается, потому что Чонгук набирает сообщение, а Юнги к этому совершенно не готов. Чонгук [16:38] Вряд ли получится Прости Монтировать реально дохуя Юнги закусывает губу и даже не обращает внимание на звякнувший колокольчик у двери, свидетельствующий о покупателе, которого Юнги должен встретить с вежливой улыбкой на лице и заготовленной фразой о проводящейся акции. Чонгук [16:40] Но мы можем созвониться по видеосвязи вечером Если ты хочешь, конечно, смотреть на то, как я ем нездоровую еду и зло кликаю по кнопке компьютерной мыши Юнги пробивает на улыбку, он быстро набирает ответ и поворачивается к школьнику, конфужено смотрящего на рабочие тетради по биологии.

[16:40] Хорошо

***

Юнги вечером заходит в продуктовый, дома быстро готовит себе что-то на ужин и запирается в комнате, успев заглянуть в другую, где миссис Мин по телефону разговаривает с кем-то из своих подруг. Юнги кивает ей в качестве приветствия, получает вопросительный взгляд и кивок в сторону той стенки, за которой расположена кухня. Юнги показывает тарелку, прикрывает за собой дверь и даже включает уведомления на телефоне, чтобы не пропустить момент, когда позвонит Чонгук. Юнги вздрагивает, когда экран телефона загорается. Юнги принимает звонок, улыбается, видя только глаза и лоб Чонгука, пытающего поставить телефон так, чтобы тот не упал. – Привет, – выдыхает Юнги, поджимая под себя ноги и кутаясь в плед. Чонгук бурчит привет в ответ, потом просит подождать секунду. Он, наконец, подпирает чем-то телефон и отодвигается. Юнги теперь видно сидящего в кресле Чонгука, угол монитора, клавиатуру, пока ещё закрытую упаковку лапши быстрого приготовления, и Юнги не может не улыбнуться. Чонгук спрашивает у него, как прошёл его день. И Юнги начинает рассказывать что-то незначительное про покупателей, сломавшуюся полку и паршивый кофе, что он выпил с утра. И сначала Юнги кажется, что Чонгук вскоре перестанет вникать в его речь, потому что он внимательно что-то рассматривает в мониторе, но Чонгук задаёт какие-то уточняющие вопросы, реагирует и не даёт Юнги даже усомниться в том, что его слушают. Хотя разговор всё равно в итоге сходит на нет, Чонгук начинает монтировать видео уже в наушниках, а Юнги тихо доедает свой ужин, а потом удобнее устраивается на диване с книгой. И на самом деле Юнги не имеет ничего против того, чтобы просто молча сидеть у телефона, если это означает возможность бросить короткий взгляд на лицо Чонгука, возможность слышать его дыхание, а также периодически недовольное цоканье языком и блять, когда у Чонгука что-то не получается. Юнги позволяет себя увлечь французской классике девятнадцатого века, но в какой-то момент он смотрит на часы, а потом говорит: – Чонгук. Чонгук, – уже громче зовёт Юнги, потому что Чонгук сидит в наушниках и не слышит его. – Чонгук! – и Чонгук вздрагивает, быстро снимает наушники и переводит озадаченный взгляд на Юнги. – Ты так и не поел, – Юнги кивает на так и не открытую упаковку лапши. – Конечно, это не здоровый ужин, но всё же это лучше, чем ничего. Чонгук что-то мямлит в ответ, устало разминает затёкшую шею, а потом отходит, чтобы вернуться с чайником. Чонгук заливает кипятком лапшу, берёт телефон, садится не в своё кресло, а к себе на постель и выдыхает: – Я заебался монтировать. Неужели это так сложно – с первого раза сказать целое предложение? – Чонгук говорит про тех двух девушек, которым он монтирует еженедельные видео на YouTube. – Нет, они славные, и даже сами предложили повысить оплату, но блять, они постоянно прерываются на смех или ошибаются в словах. Мне приходится делать столько нарезок, это ужасно. – Чонгук последние слова говорит особенно драматично, параллельно помешивая палочками лапшу. Юнги улыбается, но всё равно говорит парочку утешительных слов Чонгуку, а потом позволяет последнему пожаловаться на то, как у него уже устали уши, болит спина и хочется спать. И Юнги спокойно его выслушивает, смотрит на то, как ест Чонгук. Они так сидят ещё какое-то время, потом Чонгук нехотя говорит, что ему пора возвращаться к монтажу видео (– Я уже на финишной прямой, доделаю это и сразу лягу спать), они говорит друг другу до встречи, а потом Юнги не может сдержать смех, ведь он не нажимает на красную кнопку сброса вызова, как и Чонгук. И они мгновение молча смотрят друг другу в глаза, Чонгук широко улыбается, говорит, напоминая в первую очередь самому себе: – Мне правда нужно доделать это видео сегодня. И на этот раз звонок действительно прерывается.

***

И это как-то становится неотъемлемой частью их жизней. Они созваниваются по вечерам, по утрам, когда идут на работу. Юнги ходит по улицам и расклеивает листовки под звонкий смех Чонгука; Чонгук выбирает продукты в магазине, выслушивая ворчание Юнги по поводу того, чем питается Чонгук. Они ужинают, созваниваясь по видеосвязи. Они присылают какие-то бессмысленные сообщения, и они падают в это с головой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда миссис Мин уезжает на пару дней в Сеул (конец семестра, нужно оплатить следующий, куча бумажек, волокита с документами и необходимость присутствия официального представителя), Юнги зовёт Чонгука к себе. Юнги не хочет, чтобы в квартире было так же пусто, как в его душе, банковском счёте и холодильнике, а Чонгук, отзывчивый, добрый и так старающийся осуществить свою мечту Чонгук, что Юнги становится завидно и стыдно, делает жизнь Юнги лучше. И Чонгук приходит. С двумя бутылками вина, синяками под глазами и раздражением после очередного дня, проведённого за съёмками. Чонгук разувается, снимает куртку и сразу начинает что-то говорить, не давая Юнги даже возможности подумать о холоде. Они садятся на диван, ужинают тем, что приготовил Юнги. Включают какую-то музыку, переплетают свои ноги и говорят, говорят, говорят, потому что хоть Юнги совершенно комфортно сидеть с Чонгуком в полной тишине, сейчас голоса в его голове слишком громкие. И Юнги хочется напиться, но он никогда себе этого не позволит. А утонуть в Чонгуке – возможно.

***

Юнги смеётся и встаёт с дивана. Он чуть не падает, опирается одной рукой о диван, другой – о бедро Чонгука. Юнги издаёт какой-то звук, похожий на возмущение, а потом делает ещё один глоток. Он расставляет широко руки и качается. И, наверное, это выглядит отвратительно, но: – Что ты делаешь? – недоумённо спрашивает Чонгук. – Танцую, – Юнги драматично оборачивается и кидает на Чонгука пронзительный взгляд искрящихся из-за количества выпитого алкоголя глаз. – Разве ты не видишь, что у меня талант? Его талант, правда, заключается в покачивание бёдрами, неловких поворотах и относительно плавным поднятием рук вверх. Юнги подпевает те строчки, что он знает, но в большинстве случаев он не знает слов, хотя ему это не особо мешает. Он периодически вновь возвращается к вину. И вот, Юнги делает очередной глоток, а потом со звоном ставит бутылку, протягивает руки вперёд и берёт ладони Чонгука в свои. – Давай, – Юнги пьяно тянет гласные. – Пойдём танцевать, – он даже пропевает следующие строчки, потому что куплет исполняется в третий раз, и Юнги его уже запомнил. Он даже пытается изобразить на лице эмоции, сходные с теми, что испытывает девушка-исполнительница, но, судя по вздёрнутой брови Чонгука, у Юнги это получилось не особо успешно. – Я не хочу, – Чонгук улыбается на выражение наигранного недовольства на чужом лице. – А что ты тогда хочешь? – возмущается Юнги, дуя губы и не отпуская руки Чонгука. – Поцеловать тебя.

***

Чонгук выглядит таким же удивлённым, как и Юнги. Юнги замирает, распахивая глаза. В голове мечется что мне делать?, что сказать?, чёрт чёрт чёрт, что мне делать?. И, несмотря на беспорядочные обрывки фраз, ругательства и ощущение стремительно краснеющих щёк, Юнги не имеет ни малейшего понятия о том, что будет дальше. Юнги даже забывает о том, что держит чужую руку, пока Чонгук не поворачивает ладонь так, чтобы переплести их пальцы. И Юнги, ещё мгновение назад смотрящий в искрящиеся и распахнутые от неверия собственным словам глаза, переводит взгляд на их сцепленные руки. Юнги думает, что у Чонгука тёплые ладони, грубая кожа и обветренные костяшки пальцев. Юнги думает, что Чонгук хоть и сжимает его руку, но недостаточно сильно, будто давая Юнги возможность сбежать.

***

Юнги думает, какой он дурак, раз просто продолжает стоять. Юнги судорожно выдыхает воздух, когда Чонгук встаёт с дивана. У Юнги горят щёки. Юнги чувствует, как Чонгук большим пальцем нежно проводит по коже его ладони. Юнги видит, как мерцают глаза Чонгука. Слышит, как Чонгук нервно выдыхает, видит, как Чонгук смотрит на Юнги так, будто действительно хочет поцеловать его. Чонгук приближается. Юнги с силой сжимает его руку, думает, что боже, у него вспотели ладони и что сейчас Чонгук из-за этого отпустит его руку. Чонгук смотрит то прямо в глаза Юнги своими тёмными омутами, то переводит взгляд на его губы. У Юнги так сильно сжимает всё внутри, что ему кажется: его сейчас вырвет. Чонгук подносит свободную ладонь к лицу Юнги, порхая кончиками пальцев по его коже, но не решаясь по-настоящему прикоснуться. У Юнги стучит в ушах собственное сердце. Он думает блять блять блять. Решает, что, чёрт возьми, они всегда могут свалить всё на алкоголь. Притвориться, что они не помнят; что ничего не было; что это ошибка, о которой лучше молчать; что… – Обещай мне, – лицо Чонгука так близко, что Юнги ощущает его дыхание на своих скулах. – Что ты меня не ударишь, если я поцелую тебя. – Всё зависит от самого поцелуя, – усмехается Юнги, сам удивляясь своему игривому взгляду, потому что пальцы его ног поджимаются, а сердце разрывается, и Юнги не падает только потому, что чужая ладонь сжимает его собственную. Но Юнги не успевает даже договорить фразу до конца, как Чонгук выбивает у него землю из-под ног.

***

Это неромантично: они в крохотной квартире, Юнги не вытирал пыль неделю, на столе – обёртки и упаковки от нездоровой еды, пустые бутылки и салфетки (Юнги пролил немного алкоголя, и ему пришлось как-то спасать ситуацию). Они не целуются под дождём, на вокзале или в аэропорту. Они целуются пьяными не от алкоголя и целуются так, что Юнги думает: он задохнётся. Чонгук притягивает его к себе за шею, большим пальцем очерчивая линию скул. У Юнги всё ещё стучит сердце в ушах, и он делает маленькие шажки вперёд, пытаясь оказаться ещё ближе, ближе, ближе, пока они не падают на диван. Юнги падает в любовь.

***

Юнги просыпается, потому что у него затекает рука и потому что он очень хочет в туалет. Чонгук лежит с ним же на диване, и они едва ли на нём помещаются, но их ноги переплетены, затылок Чонгука больно давит Юнги на предплечье, и он удивлён, что он не свалился на пол за целую ночь. Но Юнги не волнует ничего из этого. Он возвращается из ванной, ложится вновь рядом с Чонгуком, закрывает глаза, чувствует тепло, вновь проваливается в сон и не думает о том, что принесёт за собой следующее утро.

***

Следующее утро приносит жалующегося на затёкшую руку Чонгука, недовольство последнего из-за необходимости опять идти на работу. Они прибираются в квартире, выкидывают мусор и моют посуду. И хоть они ведут себя абсолютно нормально, и нет этой неловкости в воздухе и напряжения в кончиках пальцев, Юнги знает, о чём они оба думают. Что будет дальше? Они собираются на работу, над чем-то смеются, и Чонгук открывает-закрывает дверцы шкафчиков на кухне в попытках найти кофе. И вроде бы всё как обычно, но вроде бы оба не решаются посмотреть друг другу в глаза, и Юнги сжимает руки в кулаки, потому что ему нестерпимо хочется сжать чужую ладонь в своей. И вроде он может это сделать, но вроде бы вот Чонгук уже завязывает шнурки на своих ботинках, а сам Юнги наматывает вокруг шеи шарф. Юнги закрывает дверь на ключ, спрашивая, в какую сторону нужно Чонгуку. Они идут вдвоём к автобусной остановке, Чонгук закуривает, чтобы занять чем-то руки, и Юнги, смотря на тлеющий кончик сигареты между чужих губ, замирает, потому что за нужным им поворотом открывается более широкая улица с ещё большим количеством людей, и Юнги знает, что там он точно ни на что не решится. Чонгук останавливается, замечая замешательство Юнги. А Юнги оглядывается по сторонам, видит каких-то двух школьниц вдалеке, а потом протягивает руку вперёд. В ладони Чонгука всё ещё есть зажигалка. Холодный металл неприятно обжигает кожу, но пальцы Чонгука сразу переплетаются с пальцами Юнги. Юнги чувствует то, как у него начинают краснеть уши, и он смотрит на их ладони, и всё, на чём могут сконцентрироваться его мысли в этот момент, – это то, какая у Чонгука тёплая родная ладонь. – Это, – начинает Чонгук, и Юнги как-то испуганно поднимает взгляд. Чонгук всё ещё не смотрит ему в глаза, он сглатывает, свободной рукой вынимает сигарету изо рта и вместе с дымом выдыхает: – Это значит, что я могу пригласить тебя на свидание? – Это значит, что ты можешь пригласить меня на свидание, – кивает Юнги и опаздывает на свой автобус.

***

Их свидание мало чем отличается от их предыдущих встреч. Но в конце они едут в автобусе, сидя на самых дальних местах, и одна рука Чонгука на бедре Юнги, а сам он усиленно о чём-то переписывается с заказчиком по телефону. Юнги игнорирует свои горящие щёки, прикрывает глаза и вообще, он спит, а не следит за тем, как большой палец Чонгука непроизвольно оглаживает его кожу через ткань джинс. За первым свиданием идёт второе, третье, пятое и девятое. И они далеко не каждый вечер проводят вместе, потому что у них всё ещё есть работа и у них всё ещё нет понимания, что именно они должны делать. Они просто созваниваются, переписываются, встречаются и встречаются. И это пока единственное, что действительно важно.

***

Юнги щёлкает зажигалкой, стоя у приоткрытого окна. Ему немного прохладно, но это лучше, чем выходить на улицу. Он через динамики телефона слышит, как Намджун матерится, и Юнги может предположить, что его брат опять ударился, но честно, это происходит настолько часто, что Юнги, во-первых, даже не удивляется и, во-вторых, ему совершенно не жалко Намджуна. – Как на работе? – спрашивает в итоге Намджун, прерываясь всё же на болезненный скулёж. – Всё так же: книги привозят, я их читаю и продаю. Ничего необычного. – Хён, – обиженно тянет Намджун. – Я просто интересуюсь твоей жизнью. Ты же мой брат. – Да-да, – улыбается Юнги, стряхивая пепел. – Но мне действительно нечего тебе рассказать. – Ладно, а как там тот парень? – Юнги лишь вопросительно мычит, и Намджун уточняет: – Чонгук вроде бы. Он ещё звонил тебе, когда ты соврал о болезни, – Юнги замирает, его указательный палец так и повисает в воздухе, не дотронувшись до сигареты. И Юнги, кажется, даже перестаёт дышать, но потом Намджун после паузы зовёт его: – Хён? Юнги закашливается, передёргивает плечами и, стараясь придать своему голосу уверенность, отвечает: – А что с ним? С ним всё в порядке. – Хён, – и блять, Юнги знает эту интонацию. У Намджуна наверняка появляются эти ямочки на щеках, но на этот раз не добрые, а игривые. И Намджун скрещивает руки и продолжает: – О-о-о, хён, и ты мне ещё что-то говорил о том, что я не умею врать. – Что? – спешит прервать брата Юнги. – Я не вру. С Чонгуком действительно всё в порядке. – А с тобой, видимо, нет, – Намджун практически смеётся в трубку, и серьёзно, этот засранец. – Не забывай дышать там только, хён. – Я дышу! – практически кричит Юнги, потом зло затягивается, потому что это несправедливо, что Намджун знает его настолько хорошо. – Можешь не рассказывать пока, если не хочешь, – улыбается Намджун. – Но, хён, – он дожидается, пока Юнги ответит ему. – Я рад за тебя. Я уверен, он отличный парень. И Юнги хочет сказать, что Намджуну не за что радоваться; что ничего не произошло и ничего нет; что Намджун сам себе что-то там придумал, но Юнги не делает ничего из этого. Он затягивается и открывается: – Потрясающий, Джун-а, он потрясающий.

***

Юнги думает: может, его отец считает долгом появляться неожиданно и портить всё. Юнги заходит в квартиру, у него болит голова после тяжёлого вечера, и Юнги планирует быстро раздеться, почистить зубы и лечь спать. И он успевает уже снять куртку, шарф и разуться. Но потом Юнги ставит ботинки рядом с ботиками отца и: – Сука. Юнги кидает взгляд на закрытую дверь в комнату матери. Он зарывается руками в волосы и оттягивает их так сильно, что становится даже больно. И Юнги думает: что будет, если он сейчас действительно растолкает пьяное тело отца и вышвырнет нахуй из дома? Вряд ли нетрезвый отец сможет прямо-таки сопротивляться, хотя орать будет точно. И мать будет озабоченно бегать вокруг него, просить Юнги остановится и смотреть на Юнги так, будто ей стыдно, что он – её сын. Юнги быстро накидывает куртку обратно, выходит из квартиры, даже не завязав шнурки и хоть он и не хочет, но всё равно хлопает дверью непозволительно громко. Юнги сбегает вниз по ступеням, достаёт из пачки сигарету и поджигает её дрожащими руками. Юнги звонит Чонгуку. Думает, что Чонгук, вероятно, либо работает, либо спит (сейчас, блять, почти ночь, и Чонгук тоже заёбывается и тоже хочет спать, а не выслушивать нытьё Юнги). И Юнги уже собирается сбросить вызов, потому что кем бы они друг другу ни приходились, Чонгук вовсе не обязан спасать Юнги от собственного отца. Но Чонгук отвечает на звонок. – Алло? – у Чонгука сонно-уставший голос. – Юнги? – вновь зовёт Чонгук, когда Юнги ничего не говорит. – Что случилось? И у Юнги дым в лёгких, и он не может дышать. И, кажется, он даже сказать что-либо не в состоянии. У него дико трясутся руки, и он просто хочет увидеть Чонгука. – Можно сегодня я переночую у тебя?

***

Юнги не рассказывал Чонгуку об отце. Наверное, Чонгук подозревает, что с семьёй Юнги что-то не так, учитывая, что Чон знает об учёбе Намджуна, о том, что Юнги оплачивает её и что Юнги до сих пор живёт с матерью (как жалко, учитывая его возраст). Но Юнги ни разу не приходил и не говорил что-то вроде Привет, классная рубашка. Кстати, если ты не знал, то мой отец алкоголик и из-за этого у меня похерена вся жизнь. Правда, здорово? Юнги было стыдно говорить об этом. Стыдно признаваться в этом, потому что Юнги боялся, что из-за ужасного поведения отца к Юнги будут относиться тоже ужасно. Стоит ли упоминать, что говорить об этом просто тяжело? Попойки отца влекли за собой не только нехватку денег. Они влекли истерики в ванной, страх только при мысли о том, что об этом узнают в школе или в органах опеки; желание сбежать и жуткую, жгучую ненависть, засевшую вместе с обидой где-то глубоко между рёбрами. И Юнги оказывается на лестничной площадке перед квартирой, звонит в дверь и видит Чонгука с опухшим лицом и растрёпанными волосами. Юнги тяжело дышит, потому что он практически бежал. И Юнги даже не захватил с собой сменную одежду, щётку и какое-нибудь объяснение своему присутствию на пороге в столь поздний час. Но Юнги поднимает глаза на Чонгука, давит изломанную улыбку на своём лице, и, видимо, этого оказывается достаточно для Чонгука, потому что в следующее мгновение Юнги заключают в объятия и притягивают к себе настолько близко, насколько это вообще возможно.

***

Чонгук одной рукой закрывает дверь, продолжая другой прижимать Юнги к себе. Юнги же сцепляет руки за чужой спиной, носом зарывается в изгиб шеи и позволяет себе дышать. Они так стоят в прихожей, и Юнги думает, что Чонгук вроде бы в пижаме и, наверное, он вообще спал, когда ему позвонил Юнги. Но Чонгук не говорит ничего ни по поводу грязной куртки, ни по поводу бьющихся в мелкой дрожи пальцев, сжимающих ткань футболки судорожно-сильно. Юнги отходит первым, пряча глаза вниз. Он блеет: – Привет, – и добавляет: – Прости, что так поздно, просто.., – Юнги прерывается, потому что он не в состоянии сказать хоть что-нибудь. И он не знает, как описать всё это, но Чонгук сжимает его руку в своей и: – Хочешь поужинать? Или сразу ляжешь спать? В итоге Чонгук даёт ему одежду, отводит в ванную комнату, и Юнги за всё время только пару раз бросает искренние слова благодарности, продолжая прятать глаза где-то в узоре ковра. Юнги быстро моется, потому что, во-первых, он привык не тратить слишком много воды, во-вторых, Юнги хочет как можно скорее оказаться вновь рядом с Чонгуком. И Юнги заходит в спальню, видит, как Чонгук стелет себе футон, и слышит, как Чонгук же говорит, что Юнги может поспать на кровати. Но Юнги сцепляет пальцы, набирается какой-то храбрости и звучит так жалобно, что ему самому становится противно: – Мы можем лечь вместе? Пожалуйста, – совсем тихо и неуверенно. Юнги видит замешательство на чужом лице и искреннее беспокойство в чужих глазах, но Чонгук расторопно кивает и: – Да, да, конечно. Если ты хочешь.

***

Чонгук ложится рядом с ним, и Юнги замечает неловкую сдержанность в чужих движениях. Будто бы Чонгук не уверен в том, стоит ему обнять Юнги или лечь настолько далеко, насколько позволяет кровать. Юнги выныривает из-под одеяла, усталыми глазами смотрит на улыбнувшегося ему Чонгука, а потом протягивает руку вперёд, чтобы переплести их пальцы. Чонгук другой рукой начинает перебирать волосы Юнги и оставляет короткий поцелуй на лбу. Юнги жмётся ближе и тихо шепчет: – Прости, – Юнги нервно облизывает губы. – За это вот всё, – добавляет он. – Ничего, – заверяет его Чонгук, устало зевает, но всё равно спрашивает: – Что-то случилось? Юнги сильнее сжимает руку Чонгука в своей и закусывает нижнюю губу так, что становится даже больно. Он нервно выдыхает воздух и прикрывает дрожащие веки, а затем говорит: – Отец, – так, будто это всё объясняет. – Что? – переспрашивает Чонгук после паузы, потому что не уверен, стоит ли настаивать на ответах или просто позволить Юнги заснуть рядом с ним. – Отец, – Юнги облизывает сухие губы, поджимает колени к груди, и ему так трудно дышать, и он так боится, что собственный голос подведёт его. – Я его ненавижу. Юнги нервно выдыхает, жмурится так сильно, что у него появляются круги перед глазами. Он замечает, что Чонгук задерживает дыхание, и Юнги становится страшно. И он думает, что он полный идиот, что ему не стоило тревожить Чонгука и что он мог притвориться, что у него дома не ночует человек, на которого он даже не может смотреть, потому что ему так тошно, и так противно, и так обидно, и всё, чего Юнги хочет, – это того, чтобы отец окончательно исчез из его жизни, а не появлялся пьяным, голодным и требующим денег по праву того, что они родственники. Юнги хочется блевать от этого. – За что ты так его не любишь? – говорит Чонгук. Он лениво перебирает пальцами волосы Юнги, и это так приятно, что Юнги льнёт ближе к его руке. Слова Чонгука не звучат как-то оскорбительно, в них нет затаённой претензии из серии он же твой отец. Скорее, Чонгук спрашивает, чтобы лучше понять и дать возможность сказать Юнги всё, что он хочет сказать. – Да потому что он алкаш сраный. Юнги не знает, как описать это. Как рассказать об истериках в ванной. Как рассказать об орущей в наушниках музыке лишь бы не слышать эти пьяные разговоры, граничащие с криками. Как описать то, что отец просто не давал денег вообще и что их матери приходилось работать, экономить на всём и знать, что у мужа в конверте лежат деньги, которые она не имеет права потратить, потому что они на алкоголь. Юнги не имеет ни малейшего понятия о том, как описать то, что ему приходилось врать о своём возрасте, чтобы получить подработку, будучи подростком. Как описать это чувство дикого страха и дрожащие руки, когда Юнги стоял перед дверью в свой дом и боялся зайти туда. Юнги даже не представляет, как словами можно описать это стойкое нежелание возвращаться домой. Не представляет, как объяснить, что Юнги не мог называть свой дом домом. Поэтому Юнги говорит: – Потому что он ёбанный алкаш, – так, будто бы этого достаточно. И Чонгук делает единственное, что приходит ему в голову, – он целует Юнги.

***

Юнги просыпается намного раньше будильника, и он чувствует себя отвратительно. У него болит голова, ему нестерпимо хочется пить. Юнги тихо встаёт с кровати, поправляет съехавшее вбок одеяло, чтобы Чонгуку было теплее, и идёт на кухню. Юнги решает приготовить что-нибудь на завтрак, но почти пустой холодильник и непозволительно-большое количество полуфабрикатов не оставляют Юнги никакого выбора, кроме как пожарить яичницу. Чонгук просыпается, когда Юнги выдыхает дым от второй сигареты в форточку на кухне. Чонгук потягивается, кидает взгляд на сковородку на плите и на стоящие рядом друг с другом две тарелки на столе. – Доброе утро, – у Чонгука хриплый голос после сна, и сам он выглядит немного помятым. – Ты жаришь яичницу? – шумно вдохнув, спрашивает он. – Да, – Юнги немного двигается в сторону, потому что Чонгук подходит к окну, не давая отчёта себе в своих действиях, оставляет короткий поцелуй Юнги на щеке, щёлкает зажигалкой и поджигает сигарету, что он достал из лежащей на подоконнике пачки. – Как спалось? – Юнги делает последнюю затяжку, тушит её и бросает в полупустую пепельницу. Он возвращается к плите, убеждается в том, что яичница готова и начинает выкладывать её на тарелки. – Мне снился какой-то странный сон. Я там скакал на лошади по лесу и походу не доскакал куда надо, – Чонгук поворачивается спиной к окну и смотрит за тем, как Юнги накладывает им еду. Юнги хмыкает, говорит Чонгуку садиться есть. Они садятся за стол, Чонгук говорит, что может одолжить Юнги чистую рубашку на работу, Юнги же отчитывает Чонгука за отсутствие здоровой еды в холодильнике. – Мне что, пойти вместе с тобой в продуктовый и проследить за тем, чтобы ты купил что-то, кроме рамёна? – Юнги поднимает брови в попытке сделать более строгое выражение лица. Но Чонгук же, не отрываясь от еды, спокойно говорит: – Не отказался бы, если это значит, что я проведу время с тобой, – Чонгук игриво смотрит на Юнги, кладя себе в рот кусок яичницы. – Боже, – Юнги чувствует, как у него краснеют уши, он весь сжимается и прячет взгляд в своей почти пустой тарелке. – Дурак, – бурчит он и зарабатывает лишь добрый смешок.

***

Юнги приходит вечером с работы довольно рано, потому что после книжного он поехал на собеседование, оно прошло быстро и, Юнги надеется, успешно. Поэтому он не удивляется тому, что видит мать на кухне, сидящую напротив включённого телевизора. Но чему Юнги удивляется, так это строго нахмуренным бровям и недовольно поджатым губам. – Где ты ночевал? – миссис Мин делает потише громкость, а затем складывает руки на коленях. Юнги же очень долго выдыхает, устало вешает куртку и думает, что это вовсе не о том, о чём он сейчас хочет говорить. – А где ночевал отец? – парирует Юнги, практически сразу начиная жалеть о том, что он сказал это, ведь его слова повлекут за собой очередную ссору, и, честно, Юнги устал от этого. – Причём здесь отец? – у миссис Мин довольно успешно получается изобразить в голосе удивление, но простите, Юнги видел знакомую (к сожалению) пару обуви и куртку. – Притом, что я не ночевал дома, потому что здесь ночевал отец, – Юнги заходит в ванную, моет руки, убирает шарф и всячески занимает себя, чтобы оттянуть момент, когда ему придётся зайти на кухню и встретиться взглядом с матерью. Миссис Мин сжимает руки в кулаки, и, наверное, слова Юнги её действительно задевают, но почему он должен думать о том, чтобы не ранить мать, если она не делает того же? И Юнги закрывается в комнате раньше, чем миссис Мин может ему что-то сказать и ответить. Юнги чувствует себя немного мудаком, но их отношения с матерью никогда не были идеальными, потому что Юнги никогда не был идеальным сыном. Но он может сказать кое-что в свою защиту: миссис Мин не была идеальной матерью, и она никогда не выбирала Юнги.

***

Они действительно идут вместе с Чонгуком в продуктовый на выходных, а потом готовят вместе ужин, вместе же едят, вместе же смотрят фильм и вместе же засыпают. Вместе просыпаются утром в воскресенье, вместе завтракают, вместе лежат в кровати (Чонгук монтирует, Юнги пишет короткие описания к цветам для того сайта по продаже букетов, куда он устроился вроде бы редактором тех текстов, что пишут биологи, выращивающие растения и составляющие композиции). И Чонгук в наушниках что-то сосредоточено делает, и Юнги набирает текст, когда его телефон звонит, а Юнги никогда не игнорирует звонки от младшего брата. Он встаёт, берёт трубку и на вопросительный взгляд Чонгука губами шепчет Намджун, а спустя мгновение он же радостно говорит в трубку: – Привет, – и уходит на кухню. – Хён, – и одного обращения оказывается достаточно, чтобы понять, что что-то не так. – Хён, мама правда переживает за тебя… – Намджун, – выходит довольно строго, хоть Юнги и пытается сдержаться. Но он всё равно закатывает глаза, потому что брат не увидит (хотя, наверное, спокойно сможет представить мимику Юнги по тот конец провода). – Нет, хён, послушай, – настаивает Намджун, а Юнги нервно закуривает. – Да, возможно, мама не всегда права, – Джун прерывается, потому что Юнги испускает такой горький смешок, что Намджун чувствует, будто бы его ударили. И он пытается зайти с другой стороны: – Хён, да, тебе тяжело… – Мне не тяжело, – снова прерывает Юнги, смотря на то, как медленно дым исчезает в воздухе. – Мне обидно, Намджун. И между этим есть огромная разница, – он уже хочет сбросить вызов, но всё-таки говорит: – Позвони матери, скажи, что мне жаль и что я приду вечером раскаявшимся в том, что я не совершал. И на этот раз Юнги действительно прекращает звонок. Он возвращается в комнату, ловит удивлённый взгляд Чонгука, потому что последний думал: беседа Юнги с братом продлится дольше. Юнги же пытается улыбнуться и сделать вид, что всё в порядке, но, видимо, он проёбывается и с этим тоже, так как Чонгук откладывает ноутбук в сторону и заключает Юнги в объятия и целует в макушку.

***

Они пытаются играть в нормальную семью, но у них не получается. Юнги приходит домой ночевать, они иногда вместе ужинают, Юнги исправно покупает продукты и развешивает постиранное постельное бельё. Миссис Мин готовит им еду, рассказывает какие-то сплетни с работы и не говорит ничего про отца. Их игра не то чтобы совсем ужасна, учитывая, что они не совсем чужие друг другу люди, да и они живут довольно долго вовсе не как семья. Они беседует по вечерам, в которые Юнги становится чаще свободен, потому что для того цветочного интернет-магазина он может писать тексты и из дома, и его присутствие в офисе вовсе не требуется. И Юнги в один из таких вечеров становится на табуретку и достаёт коробки с верхней полки шкафа, потому что весна, его мать хочет уже достать свои весеннее полусапожки, которые выглядят в разы лучше, чем её зимняя пара обуви. И чтобы добраться до этих полусапожек, Юнги вытаскивает непозволительно-большое количество различных коробок (честно, как они вообще умудряются уместить всё в шкафу). И Юнги заодно достаёт ту коробку, в которой рядом с туфлями матери, что она купила двадцать лет назад и двадцать же лет их не носила, лежит конверт с деньгами. И Юнги даже не думает пересчитывать деньги, у него просто слетает крышка коробки, и он хочет её поправить, и именно в этот момент он замечает, что с конвертом с деньгами что-то не так. Юнги даже не требуется сверять сумму денег с указанным числом на клочке бумаги, положенном в конверт вместе с купюрами, чтобы понять, что денег меньше, чем надо. Он смотрит на пачку, и замечает, что купюр в пять тысяч вон почти нет, хотя Юнги точно помнит, что красных бумажек должно быть больше, чем голубых и зелёных. Юнги молча смотрит на пачку денег в своих руках, и, наверное, он совсем затихает, потому что к нему из кухни приходит мать. – Юнги, – она выдыхает и смотрит на слишком хорошо знакомый конверт в дрожащих руках сына. И Юнги думает, что неужели так чувствуется предательство, потому что отец бы не смог достать деньги отсюда и потому что Юнги слишком хорошо знает стремление миссис Мин помочь всем, кроме собственного сына. Юнги ставит коробку на табуретку, зарывается руками в волосы и больно оттягивает их. Он зло сжимает челюсти, и ему требуется всё своё самообладание, чтобы не начать кричать. Юнги равнодушно указывает: – Вот твои полусапоги, – и убирает все коробки на место, чтобы потом нахуй уйти из этой квартиры.

***

Не то чтобы Юнги живёт вместе с Чонгуком. Да, он остаётся довольно часто ночевать. И да, у Чонгука на полках теперь лежит и одежда Юнги, но Юнги всё равно периодически возвращается домой (если это место можно, конечно, назвать домом), даёт матери денег на еду и на оплату коммунальных услуг, врёт Намджуну о прекрасных отношениях с ней и не спит до самой глубокой ночи, потому что Чонгук где-то пропадает на съёмках, и Юнги просто хочет быть уверен, что с ним всё в порядке. Юнги с болью смотрит на то, как Чонгук в сотый раз переигрывает одно и то же видео, чтобы удостовериться в качестве монтажа; как Чонгук удаляет, добавляет и снова удаляет работы в своём портфолио; как Чонгук кривится, получая очередной звонок от вышестоящих людей на площадке. Юнги хочет, чтобы Чонгук не пропадал в каком-то маленьком агентстве, снимающем посредственные дорамы и не желающем выслушивать действительно стоящие предложения. Юнги хочет, чтобы Чонгук снимал то, что ему нравится и как ему нравится. Юнги хочется, чтобы Чонгук не тратил себя в развлекательных и лишённых смысла видео на YouTube. Юнги хочет лучшей жизни для Чонгука, но также он хочет, чтобы его отец не был мудаком, но он имеет то, что имеет.

***

– Если бы у тебя была возможность, – рука Чонгука замирает в волосах Юнги. – Если бы всё в итоге сложилось совершенно по-другому, – Чонгук практически шепчет и замирает, прежде чем закончить: – Чему бы ты посвятил свою жизнь? Юнги поднимает глаза на Чонгука, невесело и как-то горько усмехается, потому что Юнги прекрасно знает, чему бы он хотел отдать всего себя. – Музыке, – выдыхает он, чувствуя, как что-то режет в груди. Потому что иногда лучше не вспоминать о своих мечтах, если им уже никогда не суждено сбыться. – Музыке, – зачем-то повторяет Юнги, но ему кажется, что одного слова не достаточно, чтобы описать всё, что Юнги имеет в виду.

***

Наступает четверг, и Юнги, кажется, нервничает даже больше Чонгука. Юнги просыпается слишком рано, ворочается в постели, а потом гладит поглаженную с вечера рубашку Чонгука ещё раз, чтобы занять себя хоть чем-нибудь. Чонгук просыпается, и Юнги бы поверил, что Чонгук не переживает, если бы не нервно скуренные три сигареты подряд. За завтраком они говорят о чём-то отвлечённом, потом Юнги смотрит, как Чонгук перед зеркалом завязывает галстук (– Я последний раз надевал галстук несколько лет назад). А спустя ещё минут двадцать они находят себя у входной двери, Юнги зачем-то проводит рукой по галстуку, будто бы стремясь поправить его. – Всё пройдёт хорошо, – Юнги приподнимает уголки губ и надеется, что его слова не совсем пустые. – Да ладно, – Чонгук убирает чужие руки со своих плеч, чтобы взять свои вещи. – Даже если пройдёт плохо, я слишком привык к этому. – Эй, – Юнги несильно ударяет Чонгука в плечо. – Не говори так. Нужно верить в свои силы. Чонгук саркастично поднимает бровь, а затем целует Юнги, бросает До вечера и уходит пытаться претворить свои мечты в реальность.

***

Проходит ещё полторы недели, прежде чем Чонгук получает ответ. Юнги спокойно сидит за кассой в книжном магазине и пробивает молодой матери прописи, когда экран его телефона загорается от входящего вызова. Там высвечивается Чонгук-и, и Юнги понимает, что что-то случилось, потому что просто так Чонгук бы ни за что ему не позвонил. Но Юнги с профессиональной улыбкой на лице складывает покупки женщины в пакет, отдаёт ей чек и желает ей хорошо дня. И стоит только женщине закрыть за собой дверь в магазин, Юнги сразу же берёт свой телефон и набирает Чонгуку. – Что-то случилось? – спрашивает Юнги в то же мгновение, как Чонгук отвечает на его звонок. – Мне позвонили, – выдыхает Чонгук, и хоть он не говорит название компании, Юнги всё равно понимает, кто именно позвонил Чонгуку. – И? – Юнги не получается скрыть своё волнение, он закусывает нижнюю губу и подносит ко рту сжатую в кулак ладонь. – Что сказали? – Ну, по-видимому, со следующей недели я могу приступить к работе. – Это так здорово, Чонгук-а! – радостно восклицает Юнги. – Я так рад за тебя! – Но у меня сначала два месяца испытательного срока, – уточняет Чонгук, в первую очередь, чтобы напомнить об этом самому себе и не позволить своим ожиданиям забраться слишком высоко. – Я уверен, что ты справишься, – Юнги улыбается, и он знает, что Чонгук тоже. – Обещаю, что с первой зарплаты я куплю тебе шашлык из баранины, – Юнги в ответ на это смеётся, а затем он требует, чтобы Чонгук подробно описал этот звонок (и неважно, что там было лишь несколько коротких фраз, Юнги всё ещё хочет почувствовать гордость за своего Чонгука и порадоваться за него). А потом они вместе весело говорят о будущем, потому что неожиданно всё кажется таким лёгким и возможным, и они оба чувствуют ту воодушевлённость, которую не чувствовали долгое-долгое время. – Я люблю тебя, – заканчивает звонок Юнги, когда Чонгука кто-то зовёт на площадке и тому необходимо идти дальше работать (в принципе, как и Юнги). – Я тебя тоже.

***

Юнги думает, какой он мерзкий мудак. Юнги думает, что он должен чувствовать радость. Что он должен быть рад успехам Чонгука и Чонгука же поддерживать. Юнги думает, что как это отвратительно, что он чувствует зависть, обиду, злость, раздражение, ревность. И самое ужасное, что вперемешку с ненавистью к себе, жизни и Чонгуку Юнги на самом деле радуется за Чонгука. Это всё так сложно, и так противоречиво, и у Юнги болит голова, у него горят глаза, у него сжимает что-то в груди, и ему тяжело дышать. У него дрожат руки, и он два раза роняет книгу, которую пожилая бабушка решила пробить на кассе. Покупательница озадаченно смотрит на него, Юнги давит жалкую и слабую улыбку и моргает, моргает, моргает, чтобы сдержать слёзы. Чонгук не виноват. Чонгук работал, учился, не спал ночами, стремился и добивался. Он заслуживает не только этой работы, но и всего мира. Юнги не может разрушить его счастье собственной ревностью. Это будет так несправедливо по отношению к Чонгуку, который утирает его слёзы, водит на свидания и не устаёт спрашивать, как прошёл день. Юнги должен быть лучше. Юнги должен встретить Чонгука с радостно горящими глазами, заготовленной похвалой и полными искренней уверенности словами о том, что Чонгук прекрасно справится на новой работе. Если уж Юнги не может быть счастливым, то он хотя бы не должен делать несчастливым Чонгука.

***

Юнги выдыхает сигаретный дым в ночное небо, чувствует покалывание на кончиках пальцев и горечь на корне языка вовсе не от табака. Юнги крутит в руках зажигалку, играет с огнём и смотрит на то появляющиеся, то исчезающее пламя. Красно-оранжевая точка ярко выделяется в темноте, и Юнги это как-то очаровывает. Он делает затяжку за затяжкой, подносит зажигалку прямо к лицу и завороженно смотрит, как голубое пламя переходит в жёлтое, потом в оранжевое, затем практически в белое и, наконец, исчезает в воздухе. Юнги поджигает следующую сигарету, чувствует, как от голода и от чего-то другого в животе что-то сворачивает. – В конце концов, – выдыхает Юнги, медленно наклоняя голову, чтобы внимательнее рассмотреть огонёк. – Пережил поступление Намджуна, переживу и это.

***

– Ты же знаешь, что я горжусь тобой? – Конечно, ты столько раз уже говорил это, – но Чонгук всё равно улыбается, потому что это до боли приятно слышать. – Ну, я скажу ещё раз: я горжусь тобой, – и Юнги правда имеет это в виду, потому что хоть он и тонет, где-то там он всё равно остаётся хорошим человеком с непомерно большой жалостью к себе. – Так что не вздумай облажаться в свой первый же рабочий день.

***

Юнги равнодушно смотрит на высветившиеся имя Намджуна на экране телефона. Брат звонит ему уже в третий раз, не считая самого первого, когда Юнги ответил и они даже успели немного поговорить, прежде чем Юнги сбросил трубку, потому что он не был в состоянии справиться со своими эмоциями и последнее, чего он хотел, – это не справиться с ними перед Намджуном.

– Хён, понимаешь, ты должен подумать и о себе тоже. – Хён, пожалуйста, будь помягче с матерью. Она любит тебя и хочет для тебя только самого наилучшего. – Хён, да, отец сделал много плохих вещей, но ты не можешь всю жизнь прожить с этой дикой обидой на него.

И Юнги хочет ответить, что ему уже поздно думать о себе, что хоть он и молод, но он уже просрал абсолютно всё; что да, мать любит его, но она всегда любила его меньше, что Юнги никогда не вписывался в её картину «идеального сына», что Юнги слишком похож на её мужа внешне и что она не простит ему этого; что отец сделал не просто «много плохих вещей», отец сломал ему жизнь. И этого уже никогда не простит сам Юнги. И Юнги не хочет говорить этого Намджуну. Юнги не хочет сорваться на него, не хочет ссоры и не хочет произносить какие-то слова, о которых пожалеет уже час спустя. Поэтому Юнги делает то, что умеет лучше всего, – он сбегает. Он сбегает, как из дома в тринадцать. Как от пьяного отца. Как от Сокджина. Как из квартиры матери в квартиру Чонгука. Как от разъедающих изнутри мыслей о том, что Юнги находится в этом говне не из-за отца-алкоголика, не из-за бедных родителей и не из-за младшего брата, а потому что Юнги не достаточно старается, не достаточно талантлив и не готов рискнуть. Как от Чонгука.

***

Юнги стоит на вокзале, нервно вглядывается в расписание пребывающих поездов и никак не может понять, почему время тянется так долго. Он потеряно поворачивает голову то в одну сторону, то в другую и пытается выяснить, в какую сторону ему всё-таки стоит идти. Девушка по громкоговорителю начинает объявлять о том, что поезд из Сеула прибыл на одиннадцатый путь, и Юнги радуется только для того, чтобы понять, что это не тот поезд, который ему нужен. Но он всё равно идёт к путям, как-то находит на информационном табло, что ему нужен третий и буквально бежит туда, хотя поезд должен приехать только минут через двадцать. Юнги всё равно чувствует, что он опаздывает. Юнги хочет, чтобы первым, что увидел Чонгук, стоит тому выйти из вагона, – это Юнги. И Юнги хочет, чтоб в первую же минуту, как Чонгук окажется в Тегу, Юнги был в состоянии его обнять. Юнги ужасно соскучился, хотя каждый вечер в течение семи дней, что Чонгук по работе был в Сеуле, они созванивались по видеосвязи (не считая бесчисленного количества сообщений). И вот Юнги ходит из стороны в сторону рядом с железнодорожными путями, смотрит на ужасно медленно движущуюся стрелку часов и вытирает вспотевшие ладони о бёдра. Юнги закусывает нижнюю губу, давит в себе желание покурить (надо будет идти в специально отведённое место, а Юнги так боится пропустить момент прибытия поезда). Поэтому Юнги весь вздрагивает, когда видит то, как приближается поезд. Он отчаянно всматривается в нумерацию вагонов, бежит к шестому и замечает первых людей, уже покинувших транспортное средство. Он тяжело дышит и останавливается перед нужной ему дверью и еле сдерживает себя, чтобы не броситься в объятия Чонгуку, стоит тому только ступить на перрон. Чонгук замечает его и улыбается так ярко, что Юнги не терпится забежать в ближайший мужской туалет и целовать, целовать, целовать эти губы.

***

Юнги знает, что пожалеет об этом. Но ему неоднократно говорил об этом Намджун, Чонгук и собственный голос в голове. И Юнги решается попробовать, успокаивая себя мыслью о том, что он всегда сможет вернуться в квартиру, где ждёт его Чонгук и банка пива в холодильнике. И Юнги решается попробовать, чтобы если вновь что-то пойдёт не так, то у него будет достойный аргумент в пользу того, что Намджуну стоит прекратить попытки наладить отношения между своим старшим братом и своей матерью. И Юнги возвращается домой и хочет зайти уже в подъезд, когда слышит: – Сын. Юнги замирает перед дверью с протянутой рукой. Он смотрит перед собой и думает, что он может сейчас просто войти и оставить своего отца без ответа. Юнги ничего ему не должен. Юнги не обязан играть роль примерного сына, давать деньги и жалеть человека, который за всю жизнь сделал для него только одно – испортил её. Он не должен оборачиваться, смотреть на него. Говорить вообще бесполезно. Ему ничего не докажешь, Юнги не психолог и не волонтёр. Он заебался тащить всё на себе. И он не хочет заглядывать в пьяные глаза, которые так похожи на его собственные. – Чего тебе? Юнги прячет руки в карманы, но не двигается с места. У него что-то спирает в груди, и ему тяжело дышать. И Юнги хочется только одного – бежать. – Даже не поздороваешься с отцом? – он сидит на скамейке, зажимая вытянутые руки между бёдрами. Он в старой грязной куртке, его лицо красное и опухшее (Юнги и не помнит его другим). – Не так я тебя воспитывал. – Ты меня вообще не воспитывал, – обрывает его Юнги, надеясь, что его голос звучит достаточно строго и достаточно грубо. Отец лишь цокает языком, дёргает головой, но решает не отвечать на это. – Зачем ты пришёл? – не выдерживает и снова спрашивает Юнги, сжимая ладони в кулаки в карманах. – Я подумал, – отец издаёт пьяный смешок, его глаза блестят, и от него воняет. Юнги чувствует отвращение, проявляющиеся в поджатых губах и сморщенном лице. – Может пустишь переночевать? – отец складывает руки в просящем жесте перед собой, подмигивает, и у него с квадратного лица не уходит мерзкая ухмылка. – Нет, – Юнги хмурится и звучит возмущённо. Но отец, получив отказ, как-то весь подбирается, расправляет плечи, и Юнги становится страшно. – Я всё ещё твой отец, и это, – он указывает куда-то на верхние окна. – И моя квартира тоже. Считай, я сделал тебе одолжение, подождав тебя здесь. Посплю у вас пару ночей, и сразу уйду. С украденными деньгами, хочет продолжить за него Юнги. Но он просто отворачивается и уже хватает ручку двери, когда отец хватает его за предплечье. Юнги сбрасывает чужую руку и поворачивается с выражением дикой ярости на лице. У Юнги дрожат ладони, он достаёт из кармана штанов кошелёк. – Убирайся, – кричит он и бросает отцу мятые бумажки. Отец сразу падает на колени, поднимая с земли воны. – Убирайся, ёб твою мать!

***

Юнги взлетает по лестнице, распахивает дверь и чувствует, как бешено и громко бьётся сердце в его груди. Он закрывается на все замки и, когда снова поворачивается, видит вышедшую из кухни мать. – Да, – сразу начинает кричать Юнги. У него дрожит голос, руки и ноги. – Давай, блять, впусти его! – он указывает на дверь, где-то во взгляде матери читая, что она всё знает и что дело даже не в том, что их голоса было прекрасно слышно с улицы. – Давай, пусть он опять спиздит у нас деньги! Опять набухается, опять наблюёт! Тебе же насрать на своего старшего сына! Ничего, опять, блять, заработает, сможет, нахуй, оплатить учёбу Намджун-и, – Юнги противно кривит голос, когда произносит имя младшего брата. – Намджун-и же у нас гордость и надежда этой блядской семьи. Не то что старший сын-раздолбай! Юнги кричит, его голос то повышается, то вновь срывается. И Юнги даже не замечает, что он плачет, пока не чувствует слёзы на своих щеках. Юнги с отвращением стирает их, судорожно вдыхая, собираясь сказать ещё что-то, потому что он вовсе не в состоянии успокоиться. – Давай, впусти его, блять! – практически визжит Юнги, но мама подлетает к нему и заключает в объятия. Юнги обмякает в чужих руках, чувствует, как родные ладони зарываются в его волосы, и слышит, как спокойный и нежный голос матери говорит ему, что он – вовсе не позор семьи, что он молодец и что Намджуну так повезло, что у него есть такой старший брат. Мама целует его в лоб, а потом Юнги прячет лицо в изгибе её плеча и позволяет себе заплакать.

***

– Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, – Юнги исступлённо целует чужую линию челюсти, потому что, кажется, всё начинает вставать на свои места.

///

Юнги смотрит на чёрно-белые клавиши, на блики от лампы на гладкой отполированной поверхности, на различные кнопки, назначение которых Юнги даже не знает. Рядом стоит коробка, а в ней, наверное, инструкции и прочее дерьмо, что идёт в комплекте с такой покупкой. Всё как-то сразу встаёт на свои места: и то, почему Чонгук попросил прошлой ночью остаться с ним, и то, почему Чонгук не подарил это лично, прекрасно зная, что Юнги никогда не сможет принять такое. Но также Чонгук знает, что музыка была любовью, страстью и, наверное, даже жизнью для Юнги. Чонгук знает, что Юнги многим пожертвовал, многое оставил и многое потерял ради брата, ради семьи и из-за отца. Чонгук знает, что, возможно, а на самом деле даже просто вероятно, у них не будет счастливого конца. И дело будет не в расстояниях, мимолётных встречах и коротких телефонных разговорах. Дело будет в них самих. Это не значит, что они не попытаются, боже, Юнги готов всю жизнь пытаться, если это ради Чонгука. Но Юнги хоть и прожил чертовски мало, этого оказалось достаточно, чтобы понять, как работает эта жизнь. А работает она так, что в итоге нет никакого счастливого конца. Пусть Чонгук знает, какая у Юнги любимая еда; как он смеётся, когда он особенно счастлив; над какими фильмами он плачет. Пусть Чонгук знает, какая у Юнги семья, какие видео с животными добавлены в «Сохранённое» в инстаграмме и какие у Юнги потрясающие глаза, когда они блещут в моменты особенной радости. Пусть Чонгук знает, что для Юнги музыка, что для него эти дурацкие клавиши и старые нотные тетради, спрятанные за книгами на полках, чтобы не попадались на глаза, но Чонгук так и не понял самого главного. Это не синтезатор является тем, что Юнги хочет видеть, приходя домой. Это Чонгук.

Чонгук стал его самой большой мечтой.