Старые товарищи

Лучший друг на расстоянии похож на секретное хранилище, к которому ты потерял ключ доступа, и пока он сам не соизволит открыться спустя годы, черта с два ты с кем повспоминаешь приятные моменты или обсудишь деяния без осуждений. Наверно, именно открытости духовной Андерсону не хватало всё время до зазвеневшего восстания машин, за ним произошло появление в жизни Коннора, как напарника, или лучше — как понимающего многие людские проблемы собеседника, постепенно вытесняющего неприязнь к самому себе. Но девианта мало. В нём определенно чего-то не доставало, о чем мужчина молчал, припасая подобные откровения на иной случай. Может, когда-нибудь он соизволит поднять сие тему, но не в этом веке. Синтетики, конечно, напустили пыли: подняли на уши и прессу, и вооружённые силы следом, в коих служил товарищ, а по совместительству старый друг, метающийся в пылу белкой загнанный. Он ловил определенно куда больше шальных пуль, чем Андерсон, но оба занимались тем, от чего зависела если не целостность жизней других, то поимка странных личностей, всё так же гадостливо пытающихся поднасрать постепенно восходящему в зенит миру меж двумя расами. И заявление Аллена о прибытии в штаты после многолетнего отсутствия в зоне доступа, с идеей вытащиться на прогулку, становится идеальным вариантом для вылазки. Выходные обязаны проходить свободней, чем засиживанием у телевизора с холодным пивом.

***

— Итак, молодость в штанах, — вместо приветствия доносится шутливо с порога, — Вечер стукнул. Идем проветривать голову? Капитан не стал проходить в дом после того, как его гостеприимно пригласил Коннор, обозревающий в непонимании возню всегда неспешного лейтенанта. — Если где и молодость, то только там, — слышим голос Андерсона из недр дома, — Ясен хрен, идем. — Лейтенант, Аллен, куда-то уходите? — отвлёкся от наблюдения андроид, мягко улыбаясь. Хэнк не удосужился предупредить о столь скором уходе синтетика, определенно пошатнув мысленные планы механоида, имейся те на примете. — Да, утрясти мысли шестилетней давности. Или семи? Выясним по ходу пьесы, — Эйден отвечает вместо товарища, чуть громче добавив:  — Ещё пять минут на сборы, или придется устраивать домашние посиделки. Я знаю, ты сможешь обогнать даже экс-капитана по скоростному одеванию. — Я-то могу, но только при особой надобности. А ты не такси, можешь и подождать, — ворчит для вида лейтенант, от чего вызывает тихий смешок ожидающего. — Увы, катать не намерен, но есть отличный способ добраться без происшествий. На своих двоих, к примеру. Пяти минут не прошло по точным подсчетам андроида. Хэнку понадобилось три, при условии свободного получасья до прибытия капитана. На то, чтобы застегнуть до грудины куртку и сунуть в карман бумажник времени особо не нужно, потому Хэнк нагоняет уже готового к отходу капитана в считанные секунды, махнув на прощанье андроиду из прихожей. — Коннор, будь хорошим тостером, покорми Сумо за меня. — Обязательно, — детектив провожает обоих мужчин из дому, закрывая дверь как только заслышал заливистый лай несущегося на своё услышанное вполуха имя пса. Кажется, андроиду придется собираться следом, но уже для прогулки большой кучи меха, учуявшей запас свежего воздуха. Погода благоволила спокойствием, тихо наметая снега. Морозный воздух служит отличным мотиватором шагать к цели — обговоренному заранее бару вместо кофейни, полному согревающих высокоградусных напитков; и все же лейтенант движется неспешно. Причиной этому служит даже не нелюбовь к подвижности: Андерсон уже и не помнит, когда в последний раз выбирался вот так с кем-то не по работе. Момент хороший, навевающий приятные воспоминания; отчего бы и не продлить, раз торопиться некуда. Застегнувшись и сунув руки в карманы куртки, лейтенант косится на спутника; щурится, пытаясь разобрать, кого же ему напоминает Аллен, а потом фыркает сдержанно, переводя взгляд на дорогу. Поднятый ворот плаща с темным одеянием под «сияние» светлого тона кожи, чем не вампир. — Ты вылитый Драф Гракула с этой хренью, — намеренно слова коверкает, — Может, потому и от кофе отказался? Восстание машин у нас уже было, самое время объявиться клыкастым созданиям из книжек старых. Едва ли щурясь, Аллен в знак согласия со словами скалит верхний ряд зубов, мол, «есть клыки, при том что вполне сносные, только не для твоей шеи они предназначены». Товарищей не едят по ряду веских причин. — Ты гляди-ка. Я был прав, — в наигранном удивлении брови приподнимает Андерсон и даже руки из карманов извлекает, чтобы крест изобразить из пальцев, — Изыди, нежить. Гримаса на лицевой капитана очень быстро спадает — резкие эмоциональные реакции отзывались пощипыванием в уголках губ. Непривычно выражать позитивные эмоции столь ярко спустя годы смурности. — Как раз таки нет, — качает он головой, — Кофеин для вампиров очень даже приятен, особенно если надо согреть холодное тело. Я же знаю, что стоит выпить кружку, и через полчаса хлещущей за края энергии захочу спать пуще прежнего. Огромный минус восприятия. — Дык это. Через полчаса новую порцию хлебнуть — и заебись, — разводит Хэнк руками и наконец прячет их обратно в карманы — пальцы начали смерзаться. Капитан слабо улыбается на комментарий с намеками на явную кофейную зависимость со всеми вытекающими последствиями, когда напиток буквально станет наркотиком до тех пор, покуда не проспишься как следует, желательно наедине, на большой мягкой поверхности. Сон после кофе — удовольствие для любителей проснуться на полу от активного поиска самого удобного положения. Экс-капитан принимает решение не следовать совету исходя из собственных размышлений. Без кофе неплохо не спится, чего греха таить, тому заслуга странные ведения. — Пару кварталов и будем на месте. Срежем по двору, если влом обходить, — Аллен заметно обводит удобный курс ладонью, закрывая определенный участок улицы, затем сохраняет непродолжительные мгновения молчания.  — Что вообще произошло за всё то время, пока связи оборвались? Кроме последнего года с этим… Восстанием. Так сильно поседеть, изволь, ещё надо постараться, и явно не андроиды свели блонд в ничто. Хэнк соглашается на укороченный путь, затем хмурится едва заметно, заслышав следующие слова спутника. Он боялся этого вопроса, наверное. Или просто надеялся, что не прозвучит. Однако выражение лица остается прежним, а шаг — ровным. Много лет прошло, как-никак. — Херня это твое время, Аллен, — усмехнувшись хрипло, лейтенант щурится на вяло падающий снег в холодном свете фонаря. И мысли, вереницей тянущиеся к ожиданию чего-то простого на пояснения, обрываются при улавливании последующего повествования. — Сдал я позиции слегонца. На службе за былые заслуги держали, не более. Зато с людьми познакомился интересными. По хорошему половине из них место за решеткой, но я этого, типа, знать не знаю. И сам пробовал всякое забавы ради. По мелочи — ставки, азартные говноигры, ну и спиртное, само собой. Весело жил, в общем, на полную катушку… Не солгал — просто не сказал всей правды. А стоит ли? Так ли необходимо Аллену знать о совершенно нездоровом алкоголизме Андерсона, попытках покончить с собой и пассивном саморазрушении, поглотившем лейтенанта после смерти Коула? Он не уверен. — Невовремя мы разминулись, кэп, — задумчиво как-то произносит, замедляя шаг незаметно для самого себя. Кто знает, какого количества дерьма можно было бы избежать, окажись в нужную минуту рядом ворчливый, под стать самому полицейскому, капитан. — Погоди, ты случаем не решил на радостях связать свою профессию с покрытием задниц каких-нибудь выёбистых ублюдков? — звучит из интереса резко вопрошающе. Иногда Аллену проще спросить в лоб, чем плавать по океану догадок, — Как бы то ни было, счастье одно — тебя с ними не видели, и не загребли соучастником. — Ха. Не мое дело, чем занимаются эти ребята, покуда не поручат с верхов отловить их, или не решат лично мне досадить. А до тех пор пусть страдают какой угодно херней — я ничего не видел, — пожав плечами, лейтенант уводит взгляд от Аллена на заснеженную дорогу, отмечая приближение к цели — почти добрались. — Мне несколько совестно, несмотря на ряд причин, по коим был вынужден прервать многие связи, — глухо скрипнул голосом Эйден, оставаясь смурным на вид, — Однако, это не отменяет того, что сейчас мы оба относительно целы, и не ограничены рамками рабочей ответственности. Есть возможность нагнать некогда упущенное, или начать снова. «Позволь исправить не исправимое», — мрачно настолько, насколько аура неприятного холода способна проникнуть в саму суть слова. Капитан не способен влиять на события прошедшего времени, ни на свои, ни на чужие, как бы страстно того не жаждал, но. Нагнать упущенное… Начать с начала. Оба они уже не те, что прежде. Уставшие и натерпевшиеся дерьма, но успешно скрывающие сей факт за спокойной личиной. И все же, Хэнк не может не признать, что рад появлению на горизонте Аллена — не в качестве призрака прошлого, что удивительно, но вполне себе живого и, как предположил лейтенант, здорового — вон, и не постарел почти. Странно с ним разговаривать; изредка полицейский задумывается невольно, не является ли этот эпизод затяжным эффектом от особо красочного похмелья. — А у тебя шевелюра все такая же. Точно тебе говорю, тут замешаны нечистые силы. Кому душу продал, Аллен? — со смешком подмечает, невольно сжимая ладонь в кулак под прикрытием кармана — от холода, а может, и нет. — Кха, — гаркающе издает смешок капитан, блеснув зеленью глаз, — Совесть по локти в крови. Девственниц сейчас днём с огнём не сыщешь, того и гляди, скоро по твоим следам старения пойду. Однако, седину выкрашу в белый. Невинности не ма, зато придаст контраста. — Седина тебе не пойдет. Силком окрашу обратно, как сереть шевелюрой начнешь. — Вот как. Лично оставлю тебе краску под названием «черный, как твой кофе с утра», или нет, «черный, как дыра в бумажнике после крупного возлияния», только не спутай потом со своим шампунем, или лаской для пса. Будет бегать Сумо громкой тенью, сливаясь в ночи с тумбой. — Сумо очернить — жуткая тварь выйдет, адский пес ни дать ни взять. Глухой смех обоих перебивает звенящую ветром тишину, скрашивая прежнее неопределенное состояние разряженностью восприятия. Несколько шагов на опережение, и дверь в бар, откуда повеяло напитками и едой, оказывается открытой. Прибыли. Снимая с себя верхнее одеяние, Аллен аккуратно складывает на пару оборотов пальто и оставляет на вешалке у входа. Из кармана он вытащил всё ценное, включая связку ключей и деньги, не на голые руки же тащиться брать пойло. Убирая всё добро в передний карман штанов, неспешно двинулся к стойке, решив оставить привычку находиться ближе к алкоголю, нежели к мирно беседующим людям со спины. — Знаешь что. Я буду твоим гидом в мир старых ворчливых алкоголиков. Но подумай дважды, дороги назад уже не будет. Этот путь под силу немногим, только истинные почитатели черного шотландского виски и сербернаров сумеют дойти до конца… Андерсон заходится несдержанным, хриплым смехом, переросшим в сухой кашель; прикрыв рот одной рукой, второй дает отмашку, мол, порядок, сейчас нагоню. — Я попал на репетицию речи Йоды из «Звездных войн»? — подначивает капитан, поддерживая настрой лейтенанта, — «Познай великую силу старости, ибо только в ней ты поймёшь всю сущность человеческой жизни». Аллен вновь улыбается, и отвыкшие лицевые мышцы ноют, не то от уличного холода, не то потому, что за сегодняшний день капитан испытал куда больше хороших эмоций, чем за прошлые годы, — Я кошатник, Хэнк, и путь алкоголя пройду, только если рядом будет работа в виде разбора машин. Так сказать, пойду по стопам того, кто научил в них ковыряться. Время с пользой, все дела. Может, кого сам научу в них разбираться. — Кошатник. Он кошатник. Ты мертв для меня, Аллен, — с крайне серьезной миной изрекает Андерсон и усаживается на соседний стул за барной стойкой, не удосужившись стащить куртку. Так спокойнее как-то, что ли. Здесь, в тепле и уюте, приятно потянуло на разговоры ни о чем и обо всем разом. Небольшое, приятное взору заведение, с не густым количеством народа за столиками и редко мелькающим персоналом: двое официантов тихо сговаривались в тени, покуда бармен тихо-мирно глазел периодически на экран телевизора, протирая стеклянные стаканы мягкой тряпкой. Прекрасно, никаких пьяных разборок, тишь да гладь. В пивных забегаловках такого изыска под видом располагающей среды не натычешь даже в будние дни. — Монета за монету, Аллен. Что побудило тебя исчезнуть насовсем с поля зрения? Твоя очередь рассказывать. Что с тобой стало за эти годы? Незаданный вопрос — было ли это настолько важно, что на протяжении шести лет не выдалось возможности выйти на связь? Считалось то побегом, или же на то повлияло нечто более значительное? Андерсон жил слишком долго и слишком малокачественно, чтобы подобными вопросами задаваться. Ушел — значит, ушел, значит, так надо. Или не надо; хрен его знает, лучше напиться в очередной раз, чем размышлять о тонкостях человеческой натуры. Менее затратно, чем вдаваться в человеческую психологию. — Погоди. Для начала выпивка, — капитан накреняется легко, упираясь одной рукой в стойку. Персонал отзывчиво реагирует на просьбу подойти, — Мне содовый виски. Ты чего будешь? — Мне то же самое, — отмахивается Хэнк; без разницы, что пить прямо сейчас, на самом-то деле. Чай не главная причина его здесь нахождения, да и виски — выбор хороший, независимо от разновидности. — Хм-ф, — теперь стоило, наконец, капитану дать ответ на первоначальный вопрос, не так ли? Уходить молчанием невежливо как минимум. — Я считал, что происходящее ни черта не пошатнет мои связи со стремлением к контактированию с новыми людьми, но в итоге из-за возни со всеми родственниками растерял большую часть знакомых. Отдалился, дабы не слушать ни психологический бред, ни снизойти до высказывания о хреновости событий. Похоронил отца, за ним следом отчима, — верхняя губа нервно дрогнула, — Всё. На этом темная полоса должна была закончится, но нихрена подобного. Мэри, флаг ей в жопу, начала капать на мозг, мол, ребенка не для себя рожала, и воспитывать оба должны. Заревновала на пустом месте, начала пускать слухи, кое-как унял её попытки самовольничества и контроля. Не получив желаемого, вновь давила на совесть, на что прямо отвечал: «Хочешь, чтобы я 24/7 сидел с Маргарет? Тогда с тебя стабильный заработок, без попыток пустить корни туда, где они будут мешать ходить». Она несколько дней не разговаривала, ходила, бухтела какой я чёрствый чурбан. Облизнув сухие губы, Эйден принесенный напиток отпивает крупным глотком, хрустнув льдом звонко. Так и проглотил кусочек прохлады, остужая покалывающую горечь в языке. — О, знаешь что самое чудесное? Мне звонила её мать. Я битый час пытался быть предельно вежливым, раскидав приоритеты обеих сторон, дав намек на имеющийся компромисс. Надеялся, что она вразумит свою дочь. Зря. У них явно один разум на двоих. Мне правда ценна жизнь ребенка, и мои старания уходили на то, чтобы обеспечить ей нормальное будущее. Нам всем. Тяжело, но оно того стоило. Мэри могла мне помочь в этом, а не идти бараном на гору. Постоянное напряжение вылилось в не одну ссору. Итогом стал развод. Я ударился в работу с таким остервенением, словно то стало моим единственным оплотом на благое существование, забывался, разумеется, терялся в датах, но ни разу за всё то время не подводил свой отряд, ставший мне равноценным семье. Коллективизм, чёрт дери. Кто-то даже за то время пытался втереться, но как-то… Нет. Занят-занят, опять начнут пилить, а оно мне надо? Убирая руку со стакана, аккуратно оттягивает на момент повествования с правой конечности браслет розовых тонов, наматывая бусы на палец да отпуская. Жалеет ли? Наверно. Хотелось знать наверняка, будет ли дочь следовать по тому же пути ревнивого упрямства, или же возьмет иное направление, став лучше обоих родителей. Время покажет, если Аллен до сего доживет. — Вот такие пироги жарились в нашем семействе. Одному неплохо, за исключением моментов, когда одиночество начинает давить. Все мы существа, хах, социальные. Мужчина попросту вывалил часть того, что так долго проедало душу, придавливая грудную клетку мертвым грузом. Скрывать от близких товарищей тот ничего не мог, и не желал, раскладывая всё разом по полкам в стремлении пояснить суть от её первоначала, освободиться наконец от терзаний, плавно проедающих плешь. От этого становилось легче, да и врать скорее удел тех, кто не полностью доверяет, или же не желает разделять беды на двоих. Он не порицает, даже понимает подобные уловки во избежание чужой волнительной реакции, но запомнит. Рассказ капитана Хэнк слушает внимательно, с неким сосредоточением уставившись на собственные пальцы, отбивающие неслышную дробь по столешнице. Приносят напитки; завладев стаканом, принимается цедить — вроде и неспешно, а минуту спустя стакан уже пустой. Лейтенант опускает емкость на стойку, жестом высказывая бармену просьбу повторить заказ. Аллен пооткровеннее Андерсона будет, и тот, признаться, рад этому — хоть не придется клещами вести вытаскивать. Эта наука никогда ему не давалась. — Вот так и оставляй тебя одного. Посмотри, сколько гавны выхлебал, а, — негромко произносит, будто бы мыслит вслух, и головой качает. — Эти годы определенно дались очень хреново. Но нам ли не привыкать? Лопата в руки, чтоб не сдохнуть со скуки, — шутливо отзывается капитан, постепенно блокируя внутренний прилив абстрагирования от окружения. Не сейчас, когда рядом находится неплохой собеседник и по совместительству давний друг, иначе весь поход пойдет насмарку. Взгляд Андерсона ненавязчиво цепляется за розовый браслет, стоило присмотреться получше. Ребенок… Дочка. Андерсон слышал о ней прежде от капитана, но знал не то чтобы много — только сам факт наличия ребенка. — Ты с ней… С малышкой видишься? — На языке много слов крутится; он сказал бы, что Аллен не должен идти на поводу у жены и позволять разлучить себя с дочерью, что нужно ловить часы совместного пребывания, потому что никогда не знаешь, когда мелкая заноза затихнет насовсем; он сказал бы, но слова примерзают к глотке. — Разумеется. Как получается, так вижусь. Раз в два месяца, бывает чуть раньше, или больше, зависит от её школьной занятости. Когда я в последний раз приезжал, она поделилась о выборе будущей профессии, — хмыкнув беззвучно, Эйден допивает из стакана в кратком молчании, попросив наполнить пустоту стекла чем покрепче, — Так вот, она хочет пойти по моим стопам. Стать служащим в спецназе. Сказать, что у меня челюсть отвисла — ничего не сказать. Препятствовать я не стану, это её выбор, и может даже помогу, но мнение со временем меняется, и надеюсь, она так же обдумает своё решение более… Рационально. Ранее опустошенные стаканы возвращают с наполненным в нём абсентом, и Аллен сухим глотком пробует напиток, чуть морщась в переносице. Конечно, есть алкоголь ещё крепче, но здесь ударяет в мозги знатно, постепенно накрывая мысли покрывалом из ленности с бренностью бытия. — Нихрена. А девчонка-то у тебя с характером. Работа не из лучших, прямо скажем, но раз уж приспичило… Да и мала она еще, поди, сотню раз изменит решение, прежде чем определиться. Хэнк допивает залпом и ставит стакан. — Одиночество — эт' ебано. Возвращаешься домой с работы, а там тихо — хоть вешайся, — почему-то шею потирает машинально на этих словах, — А сейчас чем промышляешь? Семья ушла в минус, работа в минус тоже. Дни, выходит, пустуют совсем, свободного времени хоть завались. — Ну-с, периодически вылезаю на полевые, учить рекрутов по наёму действовать в команде, бывает, в машине копаюсь, и редкие занятия вроде попыток вспомнить хобби. Наработка моторики, вспоминание как держать гитару, к которой лет десять не касался, всё в таком духе. Бывает, конечно, выпиваю, но это формальность. Для свежести мозгов и меньшей раздражительности, если кто под руку залезет со своим любопытством. Приподняв бровь, лейтенант наблюдает за постепенно хмелеющим товарищем — любопытно, до какой стадии опьянения Аллен дойдет сегодня. Стакан наполняется снова, Андерсон пьет — и постепенно давящая тоска-тревога уходит, забирая с собой ненужные мысли. — Неплохо. Не теряешь хватку, значится, это хорошо, это заебись… Живучий же ты. Из любого дерьма сухим вылезешь. — Не-не, не всегда сухим, и при том что от этой «воды» приходилось лежать достаточно, чтобы взяться за книгу или найти общий язык с однопалатовчанином, который раздражал своим нытьём. Но ни разу не лежал в госпитале - считай, не служил, — хмель медленно забирает за собой мрачную серьёзность, оставляя мутноватый взор, направленный то на говорящего собеседника, то скользящий по граням стеклянного стакана, и гладкость легкой улыбки, не подернутой морщинами. Становится проще, восприятие мира подергивается из кристально чистого в волнистый от каждой капли поглощенного алкоголя, более не ограниченное многими рамками тем в беседах. — Ты, к слову, так и не сказал, вернулся к своему месту или нет? Коннор, вроде, остался, логично предположить вы вместе занятые «человеки» с более часто выпадающими выходными. За какими-то личными занятиями не видел ни одного из вас, судить не могу с ходу. За время вопроса Андерсон не раз неусидчиво возится, и мокрая от талого снега куртка наконец оказывается снятой и небрежно скомканой на коленях — тащиться к вешалкам слишком лень. — А, это. Было такое огромное, жирное желание выебнуться перед Джеффри и уйти красиво насовсем. Но просиживать зад на диване в обществе самого себя сутками — хуевая перспектива. Вернулся я, по-другому и быть не могло. И с Коннором все еще напарники. Прикипел я к этому андроиду. А вначале так собачились, он меня бесил до жути. Так и тянуло разбить эту смазливую рожу. Никогда бы не подумал, что приму сторону машин, а этот чудик каким-то хером взял да изменил мое мнение, — головой покачал, усмехнувшись задумчиво и вспоминая события тех дней. Жуткое время, напряженное, и все же лейтенант не жалеет о пройденном пути. Кто знает, где он был бы сейчас, сложись все иначе. Возможно, и не был бы вовсе — мысли о том, чтобы закончить тусклое существование принудительным путем, посещали максимально часто на момент появления в департаменте РК800 с его чудаковатой манерой речи, раздражающей вежливостью и непоколебимым упрямством. И как-то все незаметно произошло — в один день Хэнк внезапно осознал, что мысли о мертвом сыне, смерти и бренности бытия не посещали его уже давно. Расследование, восстание разумных машин, девиация напарника и стремительно меняющееся мировоззрение лейтенанта — все эти события плавно заполонили ту пустоту, которая прежде из раза в раз наполнялась алкоголем. И сейчас, слушая Андерсона, Эйден начинал понимать, какой якорь поддел Хэнка, не позволив сойти с пути намеченного. Возможно, они оба совсем незаметно начали привыкать друг к другу по мере общей работы (читать — охуительного масштаба проблем), обучаясь чему-то взаимным разменом. Спина к спине. Сплочение в чистом виде. Чертов симбиоз в плоти, когда человек способен пожертвовать собой ради синтетика, если тому будет причина. Упертости, конечно, старику не занимать, но если Коннору удалось найти подход к Хэнку, значит, с программами подстраивания под людские характеры и поиска исходных компромиссов всё в порядке. Иначе никакого фантастического расследования и не свершилось бы. — Я его, то есть Коннора, впервые видел чистеньким и опрятным, словно с конвейера выпущенного. Ситуёвина хуевая для знакомства, не до сего становится в пылу происходящего, чистое «убей или умри»; но первое впечатление после успешного выполнения он о себе оставил располагающее, — вполголосовое пояснение сменяется более отчетливым, с хрипотцой, — Нет, ты принял сторону угнетенных, но никак не машин. Поверь, в людской истории полно подобных ситуаций, схожих с недавними событиями, и не всегда те, кто был за правое слово, выходил победителем. Им это удалось. И пусть ненавистники подавятся желчью своего же невежественного непонимания. Звучит, как тост. — Выпьем же за это. Стакан полон вновь, и оба твердой рукой салютуют, прежде чем опрокинуть в себя новую порцию чего-то крепкого — вроде бы виски снова, но черт его знает — после третьего стакана все одинаково противно-приятно на вкус. — Оборжаться, как забавно. Мне поручили расследование по делу девиантов, и что я сделал в итоге? Стал соучастником в сраном деле о девиантах, — сипло рассмеявшись, лейтенант трет пальцами переносицу, качая головой, — Благо, власти то ли побоялись, то ли и правда мозгами пошевелили и сторону бунтующих приняли. Все ведь могло закончиться куда хуже. Недалеко было и до настоящей войны… А в итоге вон, смотри, как хорошо вышло. Мир, равноправие и прочая хрень. Потирая ребром ладони уголки губ, Эйден решительно поднимается с насиженного места с секундного кивания головой. Пока ноги способны нести тело, а перед глазами не плывущая картина маслом, есть занятие, которое возможно провернуть здесь и сейчас. Незначительное, прогулочное, но оно определенно того стоит. — Поднимайся, даже если не охота. Выползаем, — оставляя оплату за осушенные напитки, капитан прихватывает с собой целую бутыль пойла, да одновременно тянет Андерсона демонстративными рывками за кафтан, — Проверим, насколько ты пьян. Хэнк озадаченно взглянул поверх руки на двинувшегося куда-то собутыльника, не сразу соображая, чего от него хотят. — Ты, блять, прикалываешься… Я и забыл о твоем вечном стремлении куда-то двигаться. Ворчит и даже, кажется, собирается отстаивать свое право на то, чтобы провести остаток вечера спокойно, однако капитан настроен решительно — Хэнк едва не теряет хрупкого равновесия, но со стула все же спускается на своих двоих, а не мордой в пол. Натягивает куртку, бормоча под нос что-то про шило в заднице капитана, и следом за тем на улицу шагает. Благо, за выпитое даже платить не пришлось — поверх уже имеющейся суммы от Аллена пошла ещё купюра, за целую бутылку странного пойла в серебристого цвета упаковке, название коей даже сразу не углядишь. Удобно, однако, иметь под боком ожившего призрака прошлого с полным кошельком. Впрочем, и без последнего встреча не растеряла бы своего шарма. — В движении жизнь, не сцы, твои колени будут в порядке, только если не в присядку пойдешь, — с веселостью в голосе бухтит, едва видимо оскалив ряд зубов в заметной улыбке. Кажется, шутка имела иной подтекст и куда более извращенный намек, но капитан в своём уме, и пока не настолько упился, чтобы бросать подобные похабные шутки прямиком в лоб. Мог бы, разумеется, но его могут не понять, а если и поймут, то придется отбиваться от кипы ответного юмора сверху, накрывающего лавиной, уж зная Андерсона. Жалеть о своих затеях Эйден не привык. Про себя лейтенант отмечает, что собеседник его уже перешел из стадии легкого опьянения в преддверье нетрезвого дебоширства. Если подумать, он никогда не видел Аллена по-настоящему пьяным. Что ж, судя по всему, сегодня Детройту прийдется терпеть не одного только ушедшего в разнос Хэнка. Холодный ветер в лицо чутка отрезвляет — самую малость; снежинки путаются в седых волосах, чего Андерсон, само собой, не замечает. — Ты чегой-то там взял такое с собой? — Стараясь не отставать, чуть не падает, поскользнувшись на неудачно подвернувшейся снежной кочке, и хватается за Аллена, едва не завалив того в ближайший сугроб. На удивление тот удержал равновесие при хвате за плечо, даже прыснул со смеху на неуклюжесть товарища. — Это? — мужчина вертит бутылью, и на ней даже с плохим зрением разглядишь яркую этикетку с подписью высокого градуса. Ебучие. 96. Градусов. И это озорство ярко даёт понять — от идеи не отвертишься, ровно как и от вероятной возможности спалить печень к херам собачьим, — То, что ты запомнишь из всего суп-набора крепких напитков. Хэнк щурится на бутылку в руках чужих, а потом моргает удивленно и расплывается в усмешке одобрительной. — Ты ненормальный, Аллен. Донорство печени нам точно теперь не светит. О том, куда они направляются, Андерсон почему-то не спрашивает — не все ли равно, куда идти, хотя лучше бы посидеть, конечно, но уж как есть. Когда они умудрились сойти во дворы— непонятно. От чужого плеча отлипает лишь спустя половину пройденного недолгого пути, и, бросив взгляд по сторонам, понимает, что не имеет понятия о том, где они находятся — темень и снегопад усилившийся тому способствуют, хотя чутье подсказывает, что будь он трезв — вопросов бы не возникало. «Да и хуй с ним» — решает Хэнк; авось не заблудятся. Вскоре Аллен активно машет рукой, мол, остановись здесь, и вручает тащеный всю дорогу в руках алкоголь. Следом за спутником Андерсон останавливается, забирая врученную ему ношу, и наблюдает за действиями капитана озадаченно — силится понять, что тот задумал, но что-то как-то не понимается. Эйдену хватает около семи минут оживленной возни, чтобы соорудить нечто подобия тира со стельбищем по потрепанным временем жестянкам. Никакого сдвигания лавочек, только экспериментальная проба распределить всё в разных сторонах на манер испытания зоркости. — Так вот, — возвращаясь обратно, кивает в сторону неплохой импровизации, где стояло двенадцать штук на разительном расстоянии и высоте от земли, — Табельное у тебя я высмотрел, не спрашивай. Два захода по три выстрела. Кто попал наименьшее количество раз, тот пьёт половину залпом. Разминая запястья обеих кистей, Аллен отбирает высокоградусную байду да ставит на ближайший высокий сугроб прохлаждаться. До неё очень скоро дойдет ход. — Чой-то ты… — невысказанный вопрос прерывают обьяснения, и Хэнк тянет понимающее «а-а-а», будто бы затея Аллена — нечто абсолютно обыденное и вполне адекватное, — Ну ты учудил. Стрелять по плохим парням надо, не по жестянкам. Вопреки словам пистолет ложится в руку — идея пострелять в ночи кажется внезапно крайне удачной. Попытка прицелиться оказывается полупровальной в силу головокружения; слегка опустив оружие, лейтенант качает головой. — Можешь заранее прочесть молитву за свой острый глаз, — капитан крякнул аж, решая понаблюдать для начала со стороны и дав право первых выстрелов лейтенанту. — Ну нахер, кэп, я же промахнусь, тут вообще без ша… Слова прерывает выстрел и лязг подбитой жестянки — палец соскользнул. — … Долбануться, — лаконично бормочет и смотрит то на Аллена, то на успешно подбитую мишень. Без лишних слов целится снова, и… — Блять! Мимо. Ничего, остается последний выстрел. Прищурившись, старается унять подрагивающие от количества выпитого непослушные руки; на удивление, вслед за характерным взуком банка улетает за пределы видимости — в сугроб. Прямое попадание. — Вот это я, конечно, да, — бормочет неопределенно и чешет дулом бороду; на Эйдена смотрит и взглядом указывает на оставшиеся мишени, — Твоя очередь. Посмотрим, кто первым хлебнет смерти в водочном обличии. Чудесно, не смотря на комментарии о промахе на пьяный взор да заметно подрагивающие кисти, Хэнк остается метким стрелком. — Шанс есть всегда, даже если всё кажется квинтец как безнадежно, — наконец прерывает Аллен тишину через мгновение после сделанного итогового выстрела, зашуршав протезом под теплой тканью свитера. Щелчок, и материализуется кольт 1911. С такими часто наёмники носятся, если требуется натренировать сноровку стрельбы из пистолета на расстоянии, — считай, классика, как американский яблочный пирог или забор от непрошенных «гостей», — Попытаю и свои шансы. Авось придется третьим раундом тратиться. Сосредоточение помогает мужчине лишь единожды, после чего удача, видимо, махнула на экс-капитана, как на издержку абсентового опьянения — второй почти попал, а третий просвистел у банки, даже не задев и края. — Х а. — выразительно гаркнул лейтенант, не без удовольствия наблюдая за чужой неумелой стрельбой — в навыках Эйдена сомневаться не приходится, но алкоголь из самого меткого стрелка сделает подобие слепого котенка. Да и сам Андерсон не был вполне уверен, что его попадание в цель не заслуга фортуны в чистом виде. — Да твою ж мать, — содержательно выразился, недовольный своим положением первооткрывателя злосчастной бутылки. Каким богам трезвости стоит приподнести жертву, дабы завтра встать с целостной головой без звона церковных колоколов? — Жопой чую, это всё твой перегар. Стоит, дышит тут… — Нахуй не сходишь, не? Признай поражение и пей давай. Это была твоя ебучая идея, — словно слова нуждаются в уточнении, Хэнк тычет пальцем в грудь капитана. Далеко пистолет не убирая, Аллен цыкает сокрушенно, вытаскивает водку из её кратковременно резервированного хранилища, сжимая поперек горловины в явном неохотном вызове. Сам поставил условия — сам разгребай. Крышка слетает, и стекло зазывно блестит в переливе хрустальной жидкости. — Пожелай мне долгой жизни, — махнув алкоголем чуть выше, поднимая на обозрение, Эйден обхватывает губами горлышко и, заметно кривясь от запаха спирта, запрокидывает жалящее язык питьё. Последующие ощущения сложно описать — то ли кипящая вода, то ли разгоряченная лава, стремительно окутывающая внутренности, попадает из глотки в, казалось, лёгкие, за ним разливаясь на весь стан, плескаясь шумом дикого прибоя в ушах. Щеки побагровели, следом цветами всплыло и небо, стоило отлепиться от спиртовухи. От прохлады на горящее изнутри тело мурашки побежали. За ними поскакали мушки, избавиться от назойливости коих даже встряска головы не помогла. Дай сил по крайней мере устоять спокойно на ногах, которые на удивление еще не съехались от накатившей тяжести. — Бля-я-ять, — поставив чертову сатанинскую жижу, накрывает руками лицо, в особенности глаза, потирая яростно. Качество изображения не вернулось даже после сего действия, — П-похер. Давай и-ещё раз. — Мх-м-м, — неопределенно промычав что-то пьяное, лейтенант вскидывает руку с пистолетом, отзеркалив движения рядом стоящего, краем глаза на того поглядывается — кренится, как блядская Пизанская башня, того и гляди, в сугроб свалится. В способности Аллена выдержать повторную порцию высокоградусной водки Хэнк не то чтобы сомневается… Ладно, сомневается еще как — все же, каким бы невьебенно стойким ни был капитан, организмом сверхчеловека он обладает вряд ли. Отмашка, и оставленный огнестрел оказывается вновь в ладони капитана, а палец на курке. — Но сейчас. Вместе. Черта-с-два я еще раз к этой хуйне прикоснусь. — Вместе так вместе… Шатает. Незаметно, плавно, но Аллен не сдаётся, смутно понимая, что с вероятностью во все 90% проиграет вновь. Первый выстрел лейтенанта попадает в цель; второй летит мимо — то ли рука дрогнула, то ли и не старался особо, эдак ненавязчиво поддаваясь кэпу. От продолжительной стрельбы в ушах звенит, и тело само собой напрягается, реагируя на фантомную опасность, которая обычно следовала за этими звуками. Хэнк хмурится, моргает — снег крайне раздражающе оседает на лицо и на нем же тает, щекоча кожу стекающими по ней каплями. — Сраный снег, — негромко повторяет вновь, прежде чем спустить курок в последний раз. И вновь неясно, что способствовало тому — снег в лицо, высокий градус алкоголя в крови или подсознательный умысел, но пуля летит мимо, сопровождаемая раздосадованым лейтенантским «Вот же блядство». — Тебе не снег должен ме-ешать, а самоуверенность, — Аллен слышит все звуки насколько глухо, настолько то возможно, умудряясь выделить среди неприятных шумов голос стоящего рядом оппонента по стрельбищу. Приходилось использовать тактику очень напряженного прислушивания, словно Эйден — растущий подросток — ему любопытно прильнуть в двери, за коей происходит нечто до жопы интересное, и главный подвох в том, что в любой момент эта дверь может открыться от него, вывалив все звуки одной оглушающей кучей. Следует выстрел, и зрачок капитана намечает следующую цель достаточно скоро, стоит выловить на секунду чёткость дальней банки. Третий, контрольный, проходит гладко, как и первый, в то время как второй уходит в никуда, пропав, похоже, в ближайшем снежном бархане. Опуская оружие, экс-капитан кое-как убирает кольт обратно в кобуру, довольно воркуя себе под нос о том, что на сей раз не ему допивать адское пойло. Хотя, лучше бы он и допил, ибо неизвестно, как оба пьяных в ромашку мужиков сумеют дойти до дома адекватно. — Кажется, у нас равноценный обмен, а? — алкоголь нетвердой рукой передается Хэнку, — Добьем, допьем, и… пойдем. Тольк-ко, блять, не падай. Иначе слягу рядом за компанию. Вместе пришли, вместе и разделили тяготы в выпивке, льющейся сегодня непомерно. Не впервые, но если завтра у обоих будет мощнейший бодун в истории — в последний раз. — Пиздец, — обронив огорченный комментарий, Хэнк забирает злочастную бутыль. На момент секундного контакта ладоней пальцы капитана кажутся неестественно твердыми, но этот факт летит мимо сознания, способного воспринимать лишь малую долю информации сейчас. Озадаченно покрутив бутылку, словно надеясь, что та чудесным образом вдруг испарится сама собой, вздыхает обреченно — нихрена подобного, лежит в ладони, падла, и боком поблескивает эдак многозначительно. — Насчет не упасть я, конечно, подумаю. Может, здесь кости и сложим, и пошло оно все?.. — смешком сопроводив сказанные не всерьез (возможно) слова, подносит к губам бутылек открытый и без промедления опрокидывает в себя — ни к чему оттягивать неизбежное. Питье пренеприятно опаляет глотку, вызывая желание нахрен выплюнуть спиртное на пару с обожжеными следом органами, и бутылка летит в сугроб — спасибо, что не в голову близстоящего Эйдена, — отброшенная прочь с явной агрессией, а сам лейтенант рычит, шатаясь и успевая выловить из в край спутавшегося сознания мысль о том, что контроль над собой утерян окончательно. — Заебись зашло, — почти восторженно изрекает, показывая большие пальцы в подтверждение словам. После чего красноречиво валится в ближайший сугроб. Слышатся приглушенные маты и барахтанье; прежде чем хотя бы ровно сесть в снегу, Андерсон умудряется поднабрать снегу за шиворот, в рукава и даже бороду им забить. От подобного действа с падающим телом в сугроб Эйден практически пошатнулся вперед, чтобы хоть как-то заблокировать встречу со снегом, но все, что выходит, это упереться в колени и заржать, икая переодически сквозь гиений смех. Типичная неваляшка в виде массивного тела лейтенанта, только не из дерева и определенно недолгоиграющая на здоровье, если засидится задницей в холоде. — Это фиаско, — утирая уголки глаз от выкрапавших слез с собственных эмоций, глубоким вздохом заполняет горящие легкие, — Нет, не-е-ет, поднимайся гребаный медведь, помирать так в те-епле. Нахер этот снег. — Папандос, — Хэнк усмехается уже совсем весело и поднимает голову на капитана, игнорируя собственное снеговикоподобное состояние, — Дай мне минутку, здесь так охуенно сидится. Первая попытка поднять не увенчалась успехом, судя по тому, как накренился Аллен, чуть не тыкнувшись носом в кучу белого слоя, силясь поднять Андерсона на ноги. В следующий момент экс-капитан замирает, заслышав издалека шорох колес и ярко мерцающие сине-красные огоньки. Похоже, это станет стимулом к уходу с места действа. Хэнк не совершает заведомо провальных попыток подняться, однако в руку мужчины на автомате цепляется чуть выше локтя, озадаченно прислушиваясь в чертовски знакомому вою сирен. Головой крутит, пытается определить, откуда — черта с два. «Слышу звон, да не знаю, где он» — только ясно, что где-то рядом патрульные машины, а это чревато очень нехорошим дерьмом. — Это за нами, что ли? — пока Андерсон туго соображает, Эйден по своему обыкновению уже успевает куда-то двинуться торопливо, да еще и лейтенанта каким-то образом с собой прихватить. И тот даже совершает вялые попытки облегчить задачу — поднимается по мере возможности, поглубже вдыхая ледяной воздух, что покидает легкие уже облаками алкогольного пара. — По определению за нами-и, — осознание накрывает моментально не хуже, чем недавно спиртное, и натуга утащить лейтенанта становится первостепенной задачей. Еще не хватало связаться полиции с полицией, одна из которых в состоянии полного нестояния, — Надо сваливать, Хэнк, кто-то определенно звонил в дежурку жаловаться на наши развлекухи. Наконец получилось кое-как перекинуть руку собутылька и попутно обхватить поперек талии, с грехом пополам утаскивая от притягательного сугроба, от коего теперь определенно пахло крепким алкоголем. — Шагай нахуй, — рычит, ворчит, чуть пошатывается, но стремительно тянет, как хозяин ленивого пса на поводке, не шибко желающего использовать свои лапы для передвижения. — Блядство. Какая сука вызвала говнокопов? — причастия самого себя к «говнокопом» ожидаемо не наблюдается — сейчас по заснеженному Детройту, мешком повиснув на некогда капитане, торопливо ковыляет не лейтенант Андерсон, а просто Хэнк — вечно хандрящий пьяница, вопреки всему довольный встрече с Эйденом и, похоже, только самую малость обеспокоенный наличием где-то неподалеку полиции со всеми вытекающими из этого неблагоприятными перспективами. — Устроили перестрелку в тихом районе ночью, когда все порядочные люди спят, — бухтит сдержанно Аллен, раскидывая в плавающем мыслеобразовании нечто адекватное и намертво цепляясь за то клешнями. Пока один в нирване с прохладой за шиворотом, второй должен сохранять хоть какие-то зачатки благоразумия, и эту роль недо-хранителя капитан взял на себя, зная, как долго способен держаться на «воде» даже с перебором, — Или что-то произошло в закоулках… Не забива-ай голову. Наше дело правое, свалить нахрен. Полутьма двора сменяется более закрытым пространством, и оба ползком удаляются от звуков как можно дальше. Свои, не свои, повязали бы обоих за разгул и использование табельного по не назначению. Рассеянно бормоча, Хэнк оглядывается назад — проверить, удалось ли оторваться от нежелательной компании в виде представителей собственной работы, на которую потом еще возвращаться предстоит и старательно делать вид, что ни о какой ночной стрельбе он знать не знает и слыхом не слыхивал. В то время в голове Аллена где-то на периферии мелькнула стоящая мысль о сборе впустую выпущенных пуль в пустую водочную бутыль, но явно не до сего — либо гильзы собирай, либо задницу уноси. Разумный выбор определенно пал на свободную от разъяснений о взрослой ответственности пятую точку, да и навряд ли станут возиться долго прибывшие на одном месте. Никого нет, значит и шума более не будет. Наверно. — Эт'… А мы куда бежим-то? — Приноровившись к шагу кэпа, Хэнк постепенно убавляет тому нагрузки, передвигаясь уже почти самостоятельно; но отцепляться не спешит — еще не факт, кто из них первым свалится после этого. — Я думаю… Не на теплотр-трассе же спать? Сейчас по тихому, да дошлепаем до хаты, там хоть на пороге засыпай, — и как ни кстати, в памяти всплывает забавная история с участием Андерсона, которую невъебаться как захотелось рассказать, — О, помнишь, как тебя на корпоративную утащили? Какой-то праздник был, название ещё звучало как призыв к трезве-енности, но ты тогда налакался так, что едой стали макароны из тостера, потому что «от сладостей скоро радугой сблевну», а в холодильнике обнаружились потерянные берцы с замороженным в них виски? Как он не расплескался, загадка века. Ещё негодовал так, словно тостер виноват во всех грехах. Стоило записать, но не до того было. Сон под ковриком просто ничто по сравнению с этим добром. Старая история вызывает приступ плохо контролируемого смеха, результатом которого становится хриплый кашель и маловнятное «божеблять». — Каким хером ты умудрился запомнить это дерьмо, еще и с такими подробностями? Не помню я такого, вот это вот все с тостером и виски мороженым, — очевидно, события, произошедшие в свете масштабной попойки, стерлись из памяти на утро следующего же дня много лет назад, сменившись похмельем и заведомо ложным «Чтоб я еще раз…» Гаркая в смешках, Аллен свободной рукой легко бодает кулаком в Хэнковский живот, расплываясь в улыбке после подобного действа. Чуть помоложе и с горящим энтузиазмом любая пьянка превращалась в забавную ситуацию, о которой можно рассказать как поучительную историю знания меры, чтобы не портить окружение сомнительными желаниями. Некоторые из них, конечно, измерялись не в эквиваленте здоровья, а в деньгах. Один купленный для катания ковш от рабочей машины с самодельными колесами чего стоит, и всё во имя поездки без руля… Ныне вылазка прошла очень даже спокойно.  — Небось выдумал все на ходу, а? Признавайся, — в ответ на тычок Хэнк пихает боком, шатнувшись и чуть не свалив обоих обратно в объятия сугробные — Аллен все же помельче лейтенанта габаритами будет, удивительно, как до сих пор ухитряется волочь на себе пьяное тело. Скрипнув зубной эмалью, Эйден сглатывает тугой ком с алкогольным перегаром, туманно проглядывая дорогу, бесконечно тянущуюся вперед под покровом усиляющегося снегопада. Его дар, или проклятье в феноменальной памяти на события: помнить удачные вылазки, помнить ошибки, свои, чужие, в пьяном угаре, в трезвом состоянии, в аффекте под ярко бурлящим адреналином, во всем оставляющем разномастные впечатления, вплоть до отдельно вырываемых взаимодействий, фраз, слов, режущих спокойствие периодически в мелкие клочки. Оттуда вырывалась липофрения, о коей знавал только Аллен. — Я ещё столько могу рассказать, но как-нибудь потом, на свежую голову… Но в целом неплохо прогулялись, как по мне. Без происшествий, — следует уже более умиротворенный комментарий, и голос не скачет от эмоций, только заметно сипит, — Как-нибудь и-ещё вылезем более культурно. И добавляет чуть погодя: — Не зимой уж точно. — Чегой-то мы не делали этого так давно… А, ты ж был обосраться занятой, да… — усмехнувшись негромко, лейтенант потирает лоб свободной рукой, заодно сгребая мини-сугроб с собственных волос и на землю стряхивая с ворчливым «данукактак». — Аллен, слышь, че скажу. Вздумаешь дать по съебам снова без предупреждения — а хоть бы и с ним, — я найду тебя и разукрашу твою смазливую рожу. Все же в нужном количестве алкоголь развязывает язык до такой степени, что задвинутые подальше и как следует проконсервированые годами размышления вырываются наружу и срываются с языка легко, будто нечто само собой разумеющееся. Может, оно и к лучшему. Черезчур забродившие мыслишки имеют мерзкую тенденцию отравлять и без того порядком подбитый жизнью мозг. Фразы в подобном ключе вынимают капитана из глухоты, вынуждая навострить уши и хищно улыбнуться по окончанию откровенной тирады. Интерес остался в выяснении, какая именно часть Андерсона так беспокойно взбесновалась, взвившись в предъявлении претензий. — Это приглашение на спарринг? — вытянув стальную руку, стряхивает с ворота Хэнка забившийся снег, оставляя ядовитый ответ на грани согласия, граничащего со странным послевкусием, словно им одним решили проехаться по затылку с отдергиванием волос — и ведь физического взаимодействия не совершалось, — Ставлю сотку, что при первой же возможности уложу на лопатки. Авось войдем во вкус, и ты вернешься в форму. Коннор только порадуется. В зеленых глазах плесали пьяные дьяволы, пускай растянутые уголки губ вернули лицу выражение безмятежного, обпитого покоя. Жалеть обоим точно не о чем, и некогда. Потратить жизнь на дурные причуды успели подавно, куда ж ещё-то. — Хуярринг. Да я всеми руками «за». Набью тебе морду, — жизнерадостно вещает, ощущая, как талый снег сползет за шиворот и по спине стекает щекотными каплями, — Не думай, что я совсем уж ни на что не гожусь. Тостер подтвердит, Хэнк Андерсон еще ого-го… — мутный взгляд на пару секунд вылавливает странную улыбку Эйдена, и лейтенант аж подвисает, в задумчивости забывая шагать. Вспоминает и спотыкается, в который раз едва не теряя равновесие. — Мы почти у дома, к слову, — Аллен стоически терпит любой сторонний крен от товарища, кивая рвано в сторону частного здания, — Горишь жаждой чего ещё сказать, пока не разошлись? — Тьфу. Не хочу я туда, — внезапно заупрямившись, Хэнк останавливается и самого Эйдена тоже удерживает, бесцеремонно ухватившись покрепче. Про себя, конечно, уже смирился с неизбежностью возвращения, да только ничего особо хорошего оно не сулит. Впереди пьяный сон и далекая перспектива пренеприятного похмелья, и кто знает, когда предоставится случай кэпа выловить снова. Андерсон щурится на отдаленный свет в окнах, да обмякает как-то, опуская плечи устало, но на ногах стоит все так же относительно твердо. Сказать-то в адрес друга Хэнку, может, и есть чего. Даже чересчур многое для короткого отрезка, которым ограничено отведенное на разговор время. Чересчур многое и чересчур важное — и не факт, что не менее бухой Аллен поймет, что ему пытаются сообщить. — Коул умер, — произносит лейтенант вдруг негромко и хрипло, выдыхая облачко пара в мороз. За прошедшие годы эти слова, произнесенные множество раз про себя, перестали вызывать немедленное желание найти ближайшее окно и в него же выйти, однако вслух произносить их до сих пор было странно. Аллен пристально зрит на руку, хватанувшую за плащ стремительней змеи, и переводит на собеседника, всматриваясь в смазанные черты лица, смутно переходящие из приподнятого настроя в упаднический; пали сокрушенно и плечи, словно Хэнк всё это время нес тяжелый груз, решив только сейчас спустить его с порядком уставшей спины. Капитан щурится, слушает внимательно, и получая последующее заявление, сам мрачнеет, сводя темные брови к переносице. Он знает, каково терять людей, не столько близких по крови, сколько по общению в меру частого пересечения. Только утром делил творожный пирог, посмеиваясь с армейских шуток, а к вечеру видишь хладный труп, напичканный свинцовой начинкой. Кто-то умирал на руках, кто-то — в тылу, хватаясь за нить жизни так яростно и дико, как никогда прежде до сего, проигрывая смерти, не доживая отмеренного среднестатистического срока. Все люди, все, чёрт возьми, смертны, и этого не отнять. — Я… Понимает ли он чужую боль утраты так же, как Андерсон, соразмерна ли она с той брешью, оставленной с момента гибели? Жалеет ли кого-то или о чем-либо, практически не зная юнца в лицо? Стоит ли жалеть собеседника, сокрушенно павшего от терзания совести, или вины? — Соболезную. Выдавил из себя капитан, раздув ноздри на плавном выдохе. — Однако, помни — он погиб, не мучаясь ныне никакими чувствами, освобожденный от треволнений будничных дней, а ты живешь здесь и сейчас. Любая смерть как кризис, но кризис не бедствие, это страдание, через которое мы должны пройти, не пав духом и телом в поисках утешения. Твой сын не хотел бы видеть отца в состоянии утопического горя. — Похрен. Все мы смертны, чего уж там. Да и давно это было, но тебе спасибо. Кого другого, может, и отправил бы далеко и надолго за такие слова, — плечом пожав, подгребает ладони к лицу и растирает друг об друга в попытках согреть — на улице они уже давно, но холод становится ощутим только сейчас, и то слабовато за счет количества алкоголя в крови. — … Знаешь. Сумо со мной остался. Он скучал по тебе, засранцу. «И я тоже.» — Ты это. Зайдешь на огонёк? Пес будет рад видеть тебя. «И я тоже.» Хэнк усмехается, поражаясь собственной внезапной беспомощности. Возведенная кругом сознания крепкая оборона крошится и оседает пылью — ночью ему по определению не желаемо находиться наедине со своими мыслями. Скачок с темы погибшего сына на приглашение служил обезболивающим для до сих пор саднящего сердца старика, и Аллен не противится, слабо улыбнувшись уголками губ. — Разумеется. Старый товарищ, не оставляющий в бедах людских, — Эйден не говорит о том, как не заладил со псом с момента прихода в дом, и отверг попытки вылизать на радостях лицо, наверняка оскорбив сенбернара подобным поведением. Придется вновь искать общий язык, или действовать по принципу «мимокрокодила», оставаясь на расстоянии далекого знакомства, пока Сумо вновь не решит устроить из Аллена лизательную лежанку. — Ты готов? В плане… — капитан вынимает руки, жестикулируя ими в районе грудины неопределенно, не ведая, как правильно спросить о духовном расположении к явлению в зону «комфорта», — Если тебе требуется закурить в чьём-то обществе, я готов составить ещё компанию. Только в сидячем положении. Ноги косятся. — Право на совместное курилово оставляю за собой и обязательно тебе припомню. Дверь раскрывается под напором плеча нетвердо стоящего на ногах Андерсона; пропустив вперед согласного на совместное времяпровождение до поры намека на трезвенность Аллена, вваливается следом, принося с собой запах перегара и волну холодного зимнего воздуха. А еще энное количество слякоти с ботинок, которая явно не порадует того, кто позже будет ее разгребать. — А сейчас… время отогревания.