Доппельгангер

Они — совершенно точно — не совпадают. Куникида понимает это столь же отчетливо, как то, что солнце встает на востоке. Любой житель Йокогамы, знакомый с ними обоими, подтвердит без малейших сомнений: Куникида Доппо и Дазай Осаму — детали из двух разных паззлов, которые никогда не станут частью одного полотна. Дазай выглядит странно и чужеродно здесь, на незаконченной картине идеального мира, кропотливо составляемой Куникидой всю сознательную жизнь. Взять бы его решительно, да убрать в сторону, а то и вовсе закинуть в заводскую коробку, из которой тот то ли случайно, а то ли сам выпал... На самом деле он — совершенно точно — не хочет этого. Не потому, что коробка безвозвратно утеряна за вереницей лет: рассказывать о своём темном прошлом Дазай не любит ещё больше, чем работать. И вовсе не потому, что сочувствует ему, такому нелепому, непонятному, готовому ликвидировать любую угрозу Агентству, но только не разобраться в содержимом собственной головы. Переживать за каждого встречного Куникида давно разучился; нельзя спасти всех. К тому же, что-то подсказывает ему, что Дазай, уловив хотя бы намёк на жалость к себе, сбежит на другой конец офиса и впредь станет отделываться от любых расспросов пустыми улыбками. Нет, всё дело в том, что... — Ну же, я не сломаюсь, — Дазай смеётся, вздрагивает всем телом, что Куникида отчетливо ощущает, прижимая его к стене. В пах ему упирается узкое бедро, и это определенно не случайность. — Продол... Не разрешая договорить, Куникида кладет ладонь ему на шею и смыкает пальцы: недостаточно, чтобы сделать больно, но достаточно, чтобы, сопротивляясь давлению, напряглись мышцы. Рядом заполошно бьётся чужой пульс: раз-два-три, раз-два-три. — Ты забыл правила, — ровно говорит он, вслушиваясь в ритм. — Всё это длится только на моих условиях. Конец размотавшегося бинта, будто провоцируя, щекочет запястье; если ухватиться и резко потянуть, ткань врежется в чувствительное место под кадыком, заставляя Дазая буквально подавиться стоном. Однажды — только однажды — Куникида поддался злости на напарника и воспользовался этим приемом. Выражение лица Дазая в тот момент, такое изумленное, почти испуганное, до сих пор встает перед глазами, словно его выжгло в памяти в наказание за совершенную ошибку. Куникида помнит и хрип, вырвавшийся из пережатого горла, и проступившую на губах блаженную улыбку, и потемневший до черноты взгляд широко распахнутых глаз, устремленный прямо на него — нет, куда-то вглубь него, будто бы Дазай увидел в Куникиде что-то такое, чего сам Куникида о себе не знал... и знать не хотел. Мерзавец ведь даже не пытался сопротивляться. С тех пор Куникида твердо держит происходящее между ними под личным контролем. Странное, нездоровое влечение, швырнувшее их с Дазаем друг к другу с неотвратимостью девятого вала, не выглядит опасным, пока оно заключено в привычные и надежные рамки правил. Куникида повторяет это про себя каждый раз, когда сдёргивает ленту бинта, позволяя ей соскользнуть вниз. Пока существуют правила — пока никто не нарушает правила — это то, с чем они могут справиться. Да. В этом-то всё и дело. — Знаю, — Дазай умудряется говорить даже сейчас, не иначе как на одном упрямстве. Откидывает голову назад, сильнее обнажая шею: выступающие ключицы, несколько родинок и паутина побелевших шрамов. Не ослабляя хватку, Куникида обводит большим пальцем самый длинный рубец, проходящий в опасной близи от сонной артерии. Что, чуть-чуть не хватило? Злые мысли то бьются в голове, то исчезают, оставляя после себя опасную тишину. Куникида не может отвести взгляд, разрываясь между гневом на безрассудного, не ценящего свою жизнь напарника и нелогичным, абсолютно недопустимым любованием. Прикосновения к небрежным росчеркам на коже кажутся интимнее поцелуев и слияния тел; пальцы начинает покалывать, а потом его окатывает жаром. Куникида догадывается, что Дазай никому не позволяет увидеть себя без бинтов. То, что происходит по вечерам в этой комнате, вероятно, классифицируется в его воспалённом мозгу как высшая форма доверия. Куникида уверяет себя, что не хотел бы ничего знать об этом. Даже мимолётное соприкосновение с внутренним миром Дазая ведет к безумию; это бесконечно далеко от всех идеалов, к которым Куникида когда-либо стремился. Каждую ночь, которую они проводят вместе, он обещает себе, что напишет о постыдной слабости в блокноте — и каждое утро не делает этого. Значит ли это, что он себе лжет? Рубашка с тихим шорохом падает на пол; Дазай, не глядя, нетерпеливо отпихивает её ногой. Куникида ведет свободной ладонью по груди, задевая затвердевшие соски, опускается ниже, через полосу бинтов на ребрах, гладит плоский живот и забирается за пояс брюк. Дазай начинает дышать чаще, то и дело кусает нижнюю губу, будто пытаясь скрыть улыбку. Его собственные руки стремительно взлетают и цепко хватают Куникиду за плечи. Шаг к кровати, поворот — пародия на парный танец, плотно прижавшись друг к другу, и как же хорошо, что они почти одного роста. Куникида толкает Дазая на простыни, тот охотно раскидывается, прогибаясь в спине, худой почти до нескладности, желанный до одури. — Ку-ни-ки-да, — тянет тот почти нараспев. — Ещё одно очко за мной. — Что..? — вопрос не успевает сорваться с губ. Дазай лениво приподнимает руку, в которой покачивается чужой галстук. Куникида касается, не глядя, своей груди, а потом выдыхает сквозь сжатые зубы. Ах ты. Дазай продолжает трястись от беззвучного смеха, когда Куникида прижимает его к постели, однако в глазах, почти скрытых растрепавшейся челкой, нет и доли веселья. Пронзительный, ищущий взгляд будто пытается пробраться под кожу, посылая волну извращённо-приятной дрожи вдоль позвоночника. Кто ты такой, порой хочется спросить Куникиде, кто ты такой, и что с тобой делать? Отдаленно он вспоминает, что именно с этого — с желания сделать с Дазаем хоть что-нибудь — всё и началось. Они наконец-то притираются друг к другу бедрами, вжимаются давно вставшими членами, и Дазай протяжно стонет. Куникида наклоняется ниже, стягивает с него брюки и остатки бинтов, обнажая ещё больше шрамов, следы от ожогов и даже укусов на щиколотке (и это одна из причин, по которой Дазай не любит собак). Собственная рубашка неприятно липнет к спине, но этим он может заняться позже. — Правила, — напоминает Куникида, больше не пытаясь скрыть хрипотцу в голосе, и целует внутреннюю сторону бедра. Дазай отвечает ему судорожным вздохом и протягивает руку, чтобы запустить её в волосы: Куникида чувствует, как он легко оглаживает за ухом и сжимает пряди на затылке. Во-первых, ты не причинишь себе вреда, пока мы вместе. Приподнявшись, Куникида подхватывает его под колени, чтобы развести ноги шире. Возбуждение, от которого сводит низ живота, кажется жарким, душным, таким неправильным. Беспечно раскинувшийся под ним Дазай, изувеченный бесчисленное количество раз, куда больше похож на воплощение человеческой трагедии, чем желания, однако от потребности прикасаться к нему зудят пальцы. Эти же пальцы парой минут позже он с силой проталкивает в чужое тело. Во-вторых, ты не будешь просить или вынуждать меня причинить тебе вред. Когда Дазай одним неуловимым движением распускает его хвост, и пряди спадают с плеча вниз, щекоча скулу, Куникиде всё-таки хочется его убить. В отместку он ощутимо кусает костлявое плечо, хотя не то чтобы это могло стать наказанием: охнув, Дазай тут же подаётся навстречу. Куникида видит, как приоткрываются пересохшие губы в беззвучной просьбе, которую им запрещено произносить. Сделай это ещё раз, без труда читает Куникида в лихорадочном взгляде напротив. Не сдерживайся. Тебе ведь и самому это нужно. Куникида до скрипа стискивает зубы. В такие моменты ему всегда хочется отвернуться, но это будет трусостью. Глаза Дазая, будто кривое зеркало, отражают его таким, каким Куникида не хочет себя видеть. Обуреваемым жестокими мыслями, недостойным Идеала, точно тёмный двойник из какого-нибудь романа, ждущий своего часа, чтобы занять его место. К несчастью двойника, Куникида не допускает одну и ту же ошибку дважды. В горле пересыхает, словно от неутолённой жажды. Тяжело сглотнув, он крепко сжимает бедра Дазая, опускается между ними и замирает на несколько долгих мгновений, прежде чем толкнуться вперед. Дазай впивается в его плечи ногтями, наверняка оставляя отпечатки. В-третьих, я займусь этим сам. В той мере, которую я сочту безопасной. Они не совпадают даже в постели. Каждый раз им приходится нелегко: несмотря на всю подготовку, Дазай остается слишком узким для Куникиды, размер члена которого является скорее проблемой, чем гордостью. И сейчас это действительно больно. Именно поэтому Дазай, едва дыша, тянется к нему, оплетает длинными ногами, выгибается, без слов прося войти глубже. Тёмные ресницы вздрагивают — Куникида наблюдает за ним, почти до крови закусив губу, чтобы удержать в узде ускользающий самоконтроль. Он продолжает двигаться до тех пор, пока не вжимается пахом в ягодицы, заставляя Дазая принять куда больше, чем тот может, и задыхается, услышав его громкий стон. Раз-два-три, раз-два-три, частит собственный пульс, отдаваясь в ушах. Как же просто сейчас сорваться. Стоит дать слабину, и двойник, которого Куникида много лет не замечал за своим плечом (на которого впервые ему указал Дазай), толкнёт его за грань, за которой не будет ни прощения, ни возврата. Если, конечно, не придерживаться правил. Дазай смотрит прямо на него, когда вновь чувствует руки на своей шее. Куникида обхватывает её обеими ладонями, сжимает сильнее, надавив большими пальцами под подбородком. Где-то под его рукой бьётся жилка, будто стремясь прорвать тонкую кожу. С каждым резким движением внутри напряженного тела, с каждым тягучим мгновением возбуждение сворачивается где-то в паху в тугую пружину, будто начиная обратный отсчёт. Дазай выдыхает «да» и — почти неразборчиво — его имя. Голова запрокидывается назад так резко, будто вот-вот раздастся хруст позвонков; Куникида усиливает хватку, впиваясь пальцами в беззащитное горло. Лучше бы мы никогда не встречались, думает он. Лжёшь, отвечает он сам себе. Мысли перемешиваются в беспорядке, словно кусочки разбросанного по столу паззла. Руки Дазая соскальзывают с его плеч, падая на постель. Хриплое дыхание постепенно сходит на нет, грозя пропасть вовсе. Куникида всматривается в помутневшие глаза, в отрешённое лицо, красивое сейчас настолько, что от этого почти больно. Привычка просчитывать всё до последних секунд по-прежнему его не подводит; досчитав до пяти на последних толчках и чувствуя, как судорожно стискивают его внутри мышцы, Куникида разжимает пальцы, отпуская Дазая — и себя. Пружина стремительно раскручивается, больше не удерживаемая силой воли. Дазай вздрагивает, выгибается всем телом, будто в конвульсии, и жадно хватает ртом воздух; Куникида успевает увидеть выражение почти мучительного наслаждения на его лице, прежде чем между их животами становится липко и влажно. Этого хватает, чтобы сорваться следом. Мог ли он подумать, что однажды всё зайдет настолько далеко? В-четвертых, через три года... Скомканные простыни не дают и капли желанной прохлады, но Куникида всё равно прижимается к ним щекой. Через три года, вспоминает он, я должен встретить женщину своей мечты. Через три года то, что происходит за закрытыми дверями этой комнаты, должно быть любым способом урегулировано. Он слышит шорох, с которым Дазай садится в постели, чтобы придвинуться ближе. На лицо падает тень; кончики чужих пальцев легко, будто изучающе скользят по груди, безошибочно замирая там, где должно находиться сердце. Куникиде не нужно открывать глаза, чтобы понять, как Дазай выглядит сейчас: встрепанный, с задумчивым прищуром и, кажется, уже почти готовый сказать что-нибудь дурашливо-небрежное, выводящее из себя на счет «раз»... Ну уж нет. Приподнявшись на локте, Куникида целует его сам. Двойник за плечом всегда исчезает с первыми лучами солнца.