Outlaws

С лёгкостью выбивая дверь кабинки клубного туалета, Сан молча оттаскивает неприятного мужчину от собственного брата, выпихивая того прямо со спущенными штанами. Мужчина оставляет пререкания, едва завидев в руке парня пистолет, мгновенно трезвеет, испаряясь из знатно прокуренного и проспиртованного помещения. — Уён, блядь! — Сан ударяет кулаком о стену туалетной кабинки над братом. — Сколько можно уже брать в рот чужие вонючие хуи?! У тебя, сука ты ебаная, есть остатки гордости? Уён настолько пьян, что ему ничего не страшно. Ничто его не волнует, он лишь тихо смеётся, продолжая сидеть на полу. — Отвечай мне!!! — старший насильно поднимает младшего за грудки, прижимая того к злополучной хлипкой стенке. — Зеньки свои пьяные разул на меня, быстро! Уёну сложно сфокусировать свой взгляд на разгневанном брате. — Я кому сказал посмотреть на меня, придурок? Или мне освежить тебя, заставив лакать воду из туалета?! — Прекрати унижать меня… — внезапно бормочет едва разборчиво младший. — Что ты сказал? А ну повтори. Уён мотает головой. А Сан тормошит брата как тряпичную куклу. Зло обуяло его. Чем он лучше сейчас пьяного брата, который также не контролирует себя? — Повтори, я сказал, блядь ты конченная! Внезапно младший со всего размаху даёт пощечину брату, мгновенно приводя того в чувства. Оставляя пылающе-саднящий след на коже. Сан ударяет Уёна в ответ. Но иначе, совсем внезапно. Собственными губами о порочные губы брата. Больно кусает их чуть не до крови, заставляя пьяного парня хныкать и брыкаться, крепко удерживает того за запястья, чтоб не смел сопротивляться или ударить снова. Когда необузданный, неконтролируемый поцелуй внезапно заканчивается, Уён, наконец, смотря брату прямо в глаза, шепчет своими припухшими губами то, что Сан никогда в своей жизни не надеялся услышать: — Трахни меня, хён. Я знаю, у тебя большой. Я видел. — Какая же ты всё-таки шлюха. Толкнув брата лицом к кабинке и содрав с того штаны, которые, естественно, надеты прямо так, на голое тело, Сан засовывает в и без того раздолбанный анус брата сразу три пальца. Уён мычит. Потому что всё равно больно: насухо, без смазки. Старший проталкивает пальцы на всю длину, скорее не растягивая, а просто издеваясь, заставляет младшего хныкать и извиваться в нетерпении. Когда Сан надавливает кончиками пальцев на простату, брат взрывается, не выдерживая, пытается отнять от себя руку. Но не для того, чтобы хён прекратил, а для того, чтобы не дразнил, перейдя к делу более основательно, не используя только пальцы. Старший лишь сильнее прижимает своим телом младшего к стене, болезненно заламывая тому руки назад. — Тебя ещё воспитывать и воспитывать, чтобы ты начал слушать своего брата. Уён мычит нечто невнятное, и Сан понимает, что тот вряд ли что-то вспомнит, протрезвев. Значит, можно наконец сделать это. Хотя бы сейчас стать для брата самым лучшим любовником. Он ведь лучше их всех. Потому что он чувствует по-настоящему, он любит, он страдает. А они — нет. Десятилетие он не решался толкнуться в эту манящую упругую задницу. Вожделение преследовало его, выливаясь сначала ночными кошмарами, в которых он убивает брата с его любовником в приступе неконтролируемой ярости и необузданной ревности, затем трансформировалось в бессонницу с бесконечно саднящим болезненным стояком. Он же не хочет брата, потому что его просто хотят миллионы других. Всё совсем иначе. И это пугает. Особенно когда ты глава одной из крупных криминальных группировок. Особенно, когда ты обещал младшему братику, на глазах которого убили ваших с ним родителей, отомстить, защитить, сделать его счастливым во что бы то ни стало. И понимать, что он ищет лёгкой любви на стороне вместо того, чтобы любить, пусть и запретной, но куда искренней любовью, собственного брата, чёрт возьми, больно. Невыносимо больно и от того, как легко его член проскальзывает внутрь несмотря на действительно приличный размер. Хорошо, что Сан не пренебрёг защитой. Со сколькими Уён спал — страшно представить. Пусть хоть немного младший почувствует толику, жалкую крупицу его моральной боли, хотя бы на физическом уровне. Врываясь в брата по самые яйца, он вымещает всю накопившуюся внутреннюю горечь обиды неразделённых чувств на теле парня. Но даже оно сплошь в чужих отметинах, что на мгновение Сану хочется содрать живьём с Уёна кожу. Это невообразимая ненависть, запредельная, так тесно переплетается с болезненной, на грани помешательства любовью. — Мне… б-больно. «А мне?» — Замолчи. Несмотря на то, что Сан делает, несмотря на то, что пользуется беспамятством и беззащитностью Уёна, лучше пусть это творит с ним он, чем кто-то другой. Но смотреть в глаза собственному, пусть и в стельку пьяному брату, отчего-то стыдно. Младший уже не в силах стоять на ногах то ли от принятой дозы алкоголя, то ли от боли, поэтому старший толкает парня к туалету, заставляя того упереться в бачок руками, чтобы продолжить своё наказание. Он царапает его тело, оставляя яркие полосы, сжимает кожу до уродливых синяков, порой впивается в неё ногтями. Кусает, терзает кожу зубами, покрывает ярко алыми засосами. Рисует собственную картину на теле брата разрывающих его помыслы и душу внутренних демонов. Лишь когда крики младшего внезапно сменяются молчаливыми слезами, окропляя жалостью чёрствое сердце старшего, а его кожу увлажняют солёной жидкостью, внутри Сана всё переворачивается. Быть может, это просто пьяные пустые слёзы, но былая ненависть мгновенно сменяется безграничной любовью. Слёзы брата всегда ассоциируются у него с той трагедией, пронимая и его самого до слёз. Он судорожно накрывает руки брата своими, крепко переплетая их пальцы. Бесконечно и совершенно глупо, как безответно влюбленный подросток, шепча слова любви и извинений. Интересно, Уён терпит всё это, потому что пьян? Потому что мазохист? Или… потому что любит? — Кончи… в меня. Просьба брата пробирает до мурашек, до самых костей. Сан плюёт на защиту, потому что доверяет младшему. Потому что любит. Избавляясь от презерватива, он вновь входит в Уёна, отмечая, что эти ощущения гораздо приятнее. Интимнее. — Я хочу только тебя… Его движения бёдрами становятся плавными и более чувственными. Не животными, а осознанными. Кажется, даже Уён отвечает на них, а не просто прогибается от боли, как раньше. — Б-быстрее… Неужели теперь он сам просит? Это сносит крышу гораздо сильнее, чем собственная злоба и ревность. Только теперь Сан сопровождает свои толчки не болезненными царапаниями и сжиманиями кожи, а мягкими, нежными поцелуями уже лоснящейся от пота кожи. Зализывает языком болезненные укусы. Он любит всё, что связано с братом. Потому что они похожи. Они одной крови. И наконец слышит не тихие всхлипы былой боли, а проникновенные стоны наслаждения. Сладкие, запретные, вызванные им, а не очередным незнакомцем. Сколько раз он мечтал оказаться на их месте — не счесть. И это доводит до кондиции гораздо быстрее, чем жёсткий и грубый секс. Это уже не вымещение злобы или наказание, а удовольствие на двоих. Сан кончает внезапно и бурно. Обильно изливаясь внутрь Уёна. — Блядь, да, хён, боже, я весь в ней… Младший теперь чувствует опьянение не только от алкоголя, но и от наслаждения. Однако ещё не в полной мере — его собственное возбуждение неприятно ноет. Он совсем забыл про него… — Закрой глаза, и тогда хён сделает тебе приятно. Сан не хочет, чтобы Уён смотрел на него. Ему стыдно пересекаться с ним взглядом после содеянного. Он хочет, чтобы тот как можно меньше запомнил визуально, а больше телом. На уровне физических ощущений. Прикосновения, поцелуи. — Х-хорошо… Уён игривый и податливый. Несмотря на внутренние протесты и беспорядочные половые связи, с удовольствием любит подчиняться, воспринимая сейчас всё как игровую часть утехи. Удерживая за талию в своих надёжных и крепких объятиях почти выбившееся из сил тело брата, старший трепетно целует младшего, который совсем не сопротивляется, даже отвечает, мягко скользя ладонью по надёжной спине хёна. Сколько раз он прикрывал его в прямом и переносном смысле. Спасал из передряг, вытаскивал из дерьма. Он всегда держит своё слово. «Я всегда буду защищать тебя. Я сделаю тебя счастливым. Я отомщу им за нас обоих, за наших маму с папой». Слёзы обоих ещё не до конца высохли, даря поцелую горьковатое послевкусие. Сан узнаёт его — это знакомый привкус неразделённой любви. Но лучше целовать так, чем не целовать вовсе. Старший наконец усаживает младшего, мгновенно беря в рот пульсирующую головку. Брат немного протрезвел, но всё ещё слишком пьян, чтобы осознавать происходящее. Он позволяет себе бессовестно откинуть голову назад и красиво выгнуться с хриплым стоном, отдаваясь в полной мере ощущениям. Сан работает ртом умело и виртуозно, не пренебрегая естественной смазкой для лучшего скольжения — размазывает собственную сперму по члену брата, что пошло стекает с внутренних сторон его бёдер. — Ты… невероятный… — всё, на что хватает сейчас нетрезвого словарного запаса Уёна, прежде чем окончательно осипнуть и кончить в рот брату, крепко сжав его жёсткие волосы на затылке. Скольким Уён уже говорил это? А сколько раз говорили ему? Спиной чувствуя, что какой-то извращенец уже вовсю наяривает себе, наблюдая за представшей картиной, Сан наспех вытирает их обоих, и, отталкивая мужчину, уже в коридоре помогает окончательно застегнуть одежду брату и разбирается со своей собственной. Побоявшись больше, чем получить от врага пулю в лоб, того, что брат протрезвеет раньше времени и сумеет что-то ухватить в своем сознании, Сан тащит Уёна к барной стойке клуба, заказывая коньяк и заставляя того опустошить сразу несколько стаканов. Он яро ненавидит алкоголь, и всё, что с ним связано. И уж точно против того, чтобы спаивать собственного брата, но сейчас недостаточно было бы ограничиться полумерами. Вызвав их машину с личным водителем, он выводит Уёна на улицу и сажает, вернее сказать, укладывает пьяного брата в авто. — Он в стельку пьян. Отвези его домой. За мной не возвращаться. А сам всю ночь бездумно гуляет по одиноким улицам, опустошая пачку сигарет, ведь брат так и не сказал, что любит его.