я жду ответа (больше надежд нету)

— Я ненавижу их. Такими были первые слова, которые тем вечером сказал Арсений. Его голос, низкий и расслабленный, едва не потерялся в стуке больших ливневых капель о стекло, но Антон услышал каждый звук. Холодные голубые глаза лениво скользнули по его фигуре и снова вернулись к окну. — Эти здания. Сплошное уродство. Антон туго сглотнул. — Прости? — Ты бывал когда-нибудь в Одессе? Антон снова умолк, и в повисшей тишине глухо, как гром от молнии в десятке километров, взорвались аплодисменты. Когда они стихли, едва слышно заиграла гитара, чей-то голос затянул известную мелодию, и Антон тоскливо обернулся на дверь в соседнюю комнату. — Не бывал, — отвечает Шастун, даже не подумав о том, чтобы уйти. — Непревзойденная архитектура, — продолжает тогда Арсений, и самому быстро взглянув через плечо. — Их оперный театр — точная копия театра в Вене. Ты такого ещё никогда не видел. Да и вряд ли увидишь, среди этого-то уродства. Бетон и гвозди, и ни капли сердца. Чёртов человек будущего. Полон амбиций и абсолютно лишён любви. Арсений вдруг поворачивает голову к Антону и несколько секунд разглядывает его глаза, будто пытается что-то в них отыскать. По его лицу, слегка исхудавшему со времени их прошлой встречи ползают мокрые огни уличных фонарей. Их ржавый свет падает на высокий потолок и голые стены, наполняет прохладный воздух и зависает желчью на языке. А ведь утром обещали жару. Попов отворачивается — просто не выдерживает того глухого нетерпения, почти граничащего с отчаяньем, что застыло в тёмных в полумраке глазах напротив. — Я больше не хочу смотреть на копии, — вдруг тихо, сухо говорит он, и Антону почему-то кажется, что вот-вот от холодного бетона отобьется эхо чужого сдавленого всхлипа. Он почти чувствует, как оно ударит в уши, а в груди опять расцветёт пылающий цветок вины за то, к чему он не мог бы быть причастен. Но за словами следует лишь режущая слух тишина. Антон не выдерживает первым. Он всегда сдаётся первым. Он тянется вперёд быстрее, чем успевает себя остановить, и касается ладони Арсения. Всего лишь кончиками пальцев, но этого хватает, чтобы им обоим замереть, прислушиваясь одновременно к тихому голосу певца, возможным шагам за дверью и стучанию их собственных сердец. — Ты давно здесь не появлялся. — Я был занят. — Я думал, что ты больше не придёшь. Голос Антона звучит одиноко и уязвимо, но он не пытается это скрыть, и Арсений снова чувствует уже притуплённое долгим временем испуганное ощущение под лёгкими. Антон был единственным из всех, кого Попов когда-либо знал, кто не хотел быть кем-то другим. — Я тоже так думал, — неожиданно честно отвечает Попов и добавляет: — Если кто-нибудь узнает, что я хожу на квартирники, меня выкинут из консерватории. — А что они сделают, если они узнают, что ты гей? Вопрос, как обвинение. Он отбивается от стёкол широких, промышленных окон, лезет в уши, рот, глаза… Внутри что-то опасно дрожит, но тут же утихает, когда Антон говорит тихое: — Прости. Он открывает рот, будто хочет сказать ещё что-то, но никак не может решиться. И тогда, ощущая осторожные касания к чувствительной коже на ребре ладони, не сдерживается уже Арсений. Охваченный внезапным порывом, он просто тянется и тянется вперёд. Пальцы тонут в знакомом пшеничном поле, лицо обдает жаром, то ли от волнения, то ли от чужого дыхания. Искусанные губы зависают в каких-то нескольких сантиметрах, но преодолеть их Попову не под силу, и от этого почему-то хочется рассмеяться. Вот же он! Живой, тёплый, он любит его. Наконец он так близко, что голова кружится, а Арсений всё никак не может найти в себе сил. — Я хотел забыть тебя, — тяжело дыша, шепчет он и крепко жмурится, не выдержав смеси желания, тоски и нежности в зелёных глазах. — Я правда пытался, но ничего не получилось. — Должно получиться, — голос Шастуна резок, почти безжалостен, но дыхание — быстрое и поверхостное, пульс под большим пальцем Арсения — учащенный, а руки продолжают цепляться за чужую талию. — Мои поздравления, кстати. Попов медленно открывает глаза, и взгляд голубых глаз с глухим удивлением цепляется за его собственную ладонь, что лежит на плече Антона, будто он сам только сейчас замечает кольцо на безымянном пальце. — Спасибо, что не пригласил, — совершенно искренне выдыхает Шастун, но горечь всё равно так и сочится между звуков. — Я бы этого не выдержал. — Прости меня. — Ты ни в чём не виноват. Арсений смотрит на него, уставшего, растерянного, бледного в свете фонарей, но всё ещё невыносимо красивого. Будто в забытии, он поднимает ладонь и, затаив дыхание, будто боясь спугнуть, касается его лица: аккуратно очерчивает контур приоткрытых губ, касается родинки на виске, ласково гладит по голове. Антон весь застывает от этой нежности. Закрывает, как будто во сне, дрожащие веки и еле дышит, из разу в раз сглатывая болезненно сухим горлом. Как губка, вбирает каждый миг и каждое лёгкое касание; холод, что так и фонит от стен, стук дождя и тёплые пальцы. Он попытается выжечь-вырезать их в памяти, чтобы хватило на дольше. Арсений наконец приближается и, мазнув по щеке Шастуна щетиной, оставляет сухой поцелуй в уголке его губ, где когда-то рождались их счастливые улыбки. Он прижимается губами на несколько долгих мгновений, крепко зажмурившись, чтобы из глаз вдруг не потекли слёзы, но отстраняется, прежде чем Антон успевает ответить. — Скоро кончится лето… — едва слышно тянет голос за стенкой. — Я люблю тебя, — говорит Арсений, и его слова звучат, как оправдание. Он снова смотрит в окно, снова стоит на расстоянии метра, и Антон ненавидит это — этот невидимый барьер, через который им никогда не переступить. Метр — вот всё, что им позволено здесь, в этом мире бетона и гвоздей. Мире будущего, что лишён сердца.