Солнечный зайчик стеклянного глаза

Wie ein Juwel, so klar und rein, Dein feines Licht war mein ganzes Sein. (Rammstein – Diamant) (1)

      Все прекрасно помнили, каким Кей был невыносимым мудаком. Все знали, что и до потери глаза его сложно было назвать приятным человеком. Но после… С ним стало невозможно находиться даже на одном гектаре. Капитан понимал, что его военная карьера, а значит и жизнь в нынешней ситуации, летит ко всем чертям. Несмотря на то, что командование заверяло его, мол, ваши заслуги перед Рейхом и фюрером не пропадут даром, без работы не останетесь, а пока что, герр Кленцендорф, восстанавливаетесь. «Без работы не останетесь», ха. Лживые морды. Ни рейху, ни фюреру не нужны калеки, кем бы они ни были. Сторож или мусорщик на особых объектах. И это он еще высоко берёт.       Что ж, всё катилось в пропасть, заливалось реками низкопробного шнапса в грязных кабаках и полировалось отборной руганью, проклятьями, а иногда и рычанием в сторону любого сочувствующего. Кей рыл себе уютную могилу в уютном одиночестве. Когда ему сообщили, что он станет наставником для мелюзги, из которой следовало ваять истинных арийцев, он неприлично заржал. Действительно, представить себе человека, менее подходящего на роль няньки довольно сложно. Когда капитан понял, что с ним не шутят, он брякнул, что у начальства, видимо, крыша поехала. Пришлось пригрозить трибуналом – и судьба Кея была решена. Всё же, он совсем не глуп и понимал, что теперь спасён от пьяной смерти в канаве, поэтому смог выжать из себя крупицы благодарности.       …Но в тот день, когда Кленцендорф приступил к новой службе, его, казалось бы, загубленную жизнь озарило солнце. Белокурое солнце по имени Фредди Финкель, с мраморной кожей и чистыми, словно утреннее море, глазами. Когда парень, вытянувшись по струнке, подошел и звонко приветствовал его, Кей забыл, как именно происходит словообразование, и только лишь сурово кивнул в ответ. Этого еще не хватало. С разбегу воспылать страстью к этому сияющему пацану, словно ты всё ещё нормальный человек, а не дышащий на ладан кусок дерьма. Капитан честно пытался засунуть свои чувства куда подальше, вести себя с Фредди не лучше, чем с другими. Только вот ничерта не получалось. На него было сложно даже повысить голос. Во-первых, потому что Финкель был идеальным ассистентом, хоть и не блистал выдающимся интеллектом. Зато истово старался. Во-вторых, стоило на него сорваться из-за очередного пустяка – он не перечил. Не оправдывался. Стоял и слушал. Его лицо оставалось безмятежным, а спина – идеально ровной. Только вот чистые глаза Фредди темнели от боли, и у капитана Кея возникала невыносимая фантомная осколочная боль не в глазнице, а в сердце. И как же сильно его бесила собственная слабость.       Они, неизбежно, стали сближаться. Фредди единственному удавалось вызвать у Кея улыбку, а иногда и рассмешить. Он понимал его с полуслова и возрождал в нём почти уже загубленную человечность. Только с Фредди можно было говорить обо всём на свете и не бояться быть собой. Коллеги и подопечные стали смекать: когда Финкель рядом, к Кею можно обращаться с любой просьбой и нормально общаться на любую тему. Иногда они шутливо спорили о том, перед кем на самом деле красуется Кленцендорф, когда устраивает показательно-идеальную стрельбу по мишеням: перед детьми или перед своим помощником. Кей даже начал искренне наслаждаться новой работой и ладить с воспитанниками, сочетая необходимую строгость с заботой о них, с радостью развлекая их фронтовыми байками и прочими занимательными историями под одобрительным и слишком тёплым взглядом Фредди.       Однажды Финкель подхватил тяжелый грипп, и Кей чуть с ума не сошёл: чуть ли не под страхом смерти запретил ему работать, пока он полностью не выздоровеет, почти перестал есть и относил ему свои пайки, притащил чуть ли не за шкирку доктора, выдернув его из госпиталя посреди дня и черт знает чем пригрозив, день за днем убеждал начальство, что не нужно присылать никакой замены, и, в конце концов, ухаживал за больным как самая лучшая сестра милосердия. Конечно же, говорил он, это только потому, что он уже привык к Финкелю и без его помощи зашивается. Только поэтому.       Кей мог безбожно лгать о своих чувствах кому угодно, но только не себе. Они душили его. Он снова и снова изо всех сил старался держать Фредди как можно дальше от себя, снова и снова подпуская его всё ближе.       В вечер перед очередной проверкой Кей придирался к Финкелю особенно старательно: здесь плакаты висят криво, там плохо начищены ножи, в этом углу – недостаточное освещение, в том – слишком яркое, пайков для детей закуплено мало, и вообще Финкель – бесполезный дурень. Все давно разошлись по домам, а Фредди все еще летал по лагерю под окрики капитана. Уже совсем стемнело, и громко запели сверчки, когда измученный Финкель запнулся, рассыпав перед Кленцендорфом флагштоки, один из которых больно ударил Кея по ноге. - Ты что, мать твою, решил меня добить сегодня? – заорал Кей, схватив несчастного Фредди за грудки. – Никакого проку от тебя нет, чёрт подери. Всё, уйди с глаз моих, – и швырнул парня на траву. Тот, однако, тут же вскочил, словно мячик, пытаясь привести в порядок форму. - Есть, капитан Кленцендорф, - попытался отчеканить Финкель в спину уходящему Кею, только вот голос его внезапно задрожал. – Мне… Мне так жаль, что я в очередной раз разочаровываю Вас. Остаётся только надеяться, что Вы не отстраните меня сегодня и дадите ещё хоть один шанс доказать, как важно для меня быть здесь. Быть хоть немного полезным для вас, мой капитан. Кей остановился, чуть пошатнувшись, после чего медленно подошёл к своему растрёпанному помощнику. - А ну посмотри на меня, - потребовал он, но Финкель глядел строго себе под ноги. Тогда капитан схватил его за подбородок. – Смотри на меня, говорю! Это так светит фонарь, или ты вот-вот заревёшь? Фредди, казалось, собрал все силы, чтобы этого действительно не произошло. - Я прошу прощения, капитан, за своё недопустимое поведение. Я в полном порядке. - В порядке он, как же, - фыркнул Кей. – Разнюнился как последний из наших сопляков. Неужели тебе действительно так важно, что я о тебе думаю? Ты действительно сказал, что хочешь быть полезным именно для меня, не упомянув, в первую очередь, нашу великую Родину? Финкель очень глубоко вдохнул. - Боюсь, что так, капитан. Для меня больше нет ничего важнее Вас. Я восхищаюсь Вами. Каждую секунду. Хочу, чтобы вы знали это. - Да я же сегодня снова вёл себя с тобой как последняя скотина, дурень! – искренне изумился Кей. - Потому что завтра ответственный день. И Вы, как всегда, хотите, чтобы всё прошло на высшем уровне. Я понимаю, капитан. - Ну всё, хватит. – Кей пнул комок земли и тихо произнёс: – Я тебя просто не заслуживаю, Финкель. - Да что же Вы такое говорите! – воскликнул оказавшийся вдруг слишком близко Фредди. – Вы – мой герой, образец стойкости и мужественности! Другой на вашем месте давно уже пал бы духом, но вы не сдаётесь и великолепно служите здесь на благо Рейха! - Господи, Финкель, - ухмыльнулся Кей. – Говоришь как школьница, слепо влюблённая в учителя. Так восхищаться стоит только фюрером. И иди уже спать, завтра сложный день. Спасибо за помощь и извини, что орал на тебя. У меня осталось важное дело – нужно прикончить эту флягу, - он помотал ею в воздухе. - Постойте, капитан. - Чего тебе еще? Фредди зачем-то зажмурился и схватил Кея за руку. - Что, если я… действительно люблю Вас? В самом прямом смысле слова и… Не надеясь ни на что. - Ты охренел?! – вскричал Кей, вырываясь. – Ты знаешь, что с тобой могут за такое сделать?! - Только если Вы меня выдадите, капитан, - робко улыбнулся парень. – Но, отчего-то, я верю, что Вы этого не сделаете. Я больше никогда не повторю этих слов, но больше не мог молчать.       В этот момент Кленцендорф убедился, что у него на самом деле есть сердце и душа. Потому что они, чёрт возьми, пели от радости. А кровь кипела, словно её подогрели на открытом огне. Фредди стоял перед ним – самый лучший, самый преданный, самый красивый. О таком страшно даже мечтать. И эта мечта только что вслух произнесла своим мягким голосом слова любви.       Кей подошёл к нему на негнущихся ногах. Осторожно, словно Фредди был хрустальным, дотронулся до его лица, убрал со лба золотистый локон и погладил по щеке. Финкель, казалось, забыл, как дышать. - Вот дурень, - выдохнул Кей так нежно, как только мог. – Да ты же – солнце моей жизни. Я без тебя больше жить не могу.       О поцелуях, подобных тому, в котором слились эти двое в ту ночь, слагают стихи и песни. И не было больше ни слёз, ни боли, ни войны. Только губы на горячей коже, только два тела, словно слившихся воедино, только ласковые руки, счастье и наслаждение, только лихорадочные «mein Liebster», «mein Herz», «mein Sonnenschein»(2), заглушаемые сладкими стонами. Теперь уже всё на свете было иначе. И совершенно правильно.       Засыпая и просыпаясь по утрам, уткнувшись в пушистую пшеничную макушку Финкеля, тихонько целуя его плечи с редкими веснушками, Кей не то, что не мог понять, не мог уже вспомнить, как жил без него раньше. «Эта чертова война забрала у меня глаз, и подарила мне тебя. Знаешь, я отдал бы оба», - говорил иногда Кленцендорф, прижимая к себе сияющего от счастья Фредди. Не успел капитан опомниться, как его мрачное логово стало настоящим Домом. Наполненным любовью, теплом, смехом, изредка – вечерними танцами под старенький патефон и даже вкусными запахами еды – как оказалось, Финкель ещё и прекрасно готовил, мог сотворить шедевр из ничего. Временами они начисто забывали о том, что творится там, снаружи.       Оба знали, что их счастье, скорее всего, будет очень коротким, но, как и все на свете истинно любящие сердца, смели надеяться на «долго и счастливо», храня свою пламенную тайну как зеницу ока. Они любили сидеть вечерами в полной темноте, прижавшись друг к другу, и долго-долго говорить о том, как сложится их жизнь после войны. Как они уйдут в отставку, как уедут из Берлина, а лучше – из Германии, туда, где их никто не найдет и никто о них не вспомнит. Оба понимали, что Рейху конец. И ничуть об этом не жалели: его глупые, страшные, жестокие идеалы давно стали для них не просто чужими, а чужеродными. И что это за война, в которой истребляют не только врагов, а всех подряд, и невинных, и беззащитных, всех, кому достаточно было хоть немного отличаться от арийского стада? Оба понимали, что им всё равно придётся биться за страну до конца. И так надеялись, что их любовь окажется сильнее смерти, которая всё равно не разлучит их.       Они летели в последний бой, как самые смелые птицы в своих шлемах с яркими перьями и нагло расшитых розовыми треугольниками плащах. В этот прекрасный погожий день весь ужас, творившийся вокруг, казался сюрреалистичным. Словно всё это – всего лишь какой-то нелепый кошмар. Фредди улыбался Кею так светло и солнечно, как умел только он один, в тот самый момент, когда его прошили пули. Он прожил еще ровно столько, сколько требуется, чтобы в последний раз посмотреть на своего капитана и прошептать: «Ich Liebe dich, mein Herz» (3).       …И, кажется, целую вечность Кей сидел в своём ненадежном укрытии, прижимая к сердцу своего драгоценного Фредди, своё безумное счастье. Он то рыдал, как раненный зверь, то хрипло, бесконечно напевал одни и те же строки из старой колыбельной: Ich wünsch' dir eine gute Nacht Wir seh'n uns wenn wieder die Sonne lacht. Schlaf ein, schlaf ein, schlaf ein, Schlaf ein. (4) _____________________________ (1) Словно драгоценный камень, такой ясный и чистый, Твой изящный свет был смыслом моей жизни. (2) Моя любовь, моё сердце, моё солнышко (3) Я люблю тебя, сердце моё (4) Я желаю тебе спокойной ночи Мы увидимся, когда снова засмеется солнце. Засыпай, Засыпай, засыпай, Засыпай.